Струны стр. 16
из миров второго класса, так что их сыну предстояло, фигурально говоря, подхватить упавшее знамя. Однако этот довод как-то мало соответствовал моменту; Седрик благоразумно промолчал.
— Миллионы людей готовы собственноручно содрать с себя шкуру, узенькими полосками, за право устроиться в Институт. Я заработал это право собственным горбом — целый год вкалывал, как карла, по восемнадцать часов в сутки. Нас отобрали пятьдесят человек — из пяти тысяч.
Неживое, словно у кошмарного манекена, лицо налилось кровью; каждое свое слово Багшо подкреплял угрожающим, хотя и несильным, тычком бластера.
— Я был только сорок восьмым — несмотря на весь свой боевой опыт. И пост докторальную степень по выживанию в городских условиях. А ты только из скорлупы вылупился и — пожалуйста, все на блюдечке. А тут еще вдруг оказывается, что твоя бабушка — директор. Поразительное совпадение. И после всего этого… Разве после всего этого ты делаешь, что тебе сказано? Ничего подобного. Ты смываешься из питомника на день раньше и чешешь себе прямо в ту часть Сампа, где и духа-то твоего не должно быть. Почему, Седрик? Именно это мы с тобой и хотим сейчас выяснить.
Горло Седрика пересохло, во рту стоял омерзительный вкус.
— Я уже сказал вам, сэр.
— Нет, милок, ничего ты мне не сказал. Ты, конечно же, любимый
внучек нашей старухи, но из этого совсем еще не следует, что тебя нельзя купить. Что тебя не купили.
Никакие слова Седрика не имели ровно никакого значения. Так что лучше было помолчать и подождать, пока станет ясно, чего же в действительности хочет этот громила. После нескольких секунд игры в гляделки ствол пополз вверх; Седрик вызывающе прищурился, словно не замечая циклопического глаза, уставившегося ему в лицо. Бластер исчез из виду и заскользил по голой, беззащитной груди вниз.
Седрик схватил холодную стальную трубу, но ничуть не замедлил ее неуклонного продвижения, с равным успехом можно было бы пытаться остановить руками грузовик. Ствол неумолимо опускался все ниже, он милосердно приподнялся, приблизившись к трусам Седрика, но тут же грубо воткнулся ему в пах и замер. Все еще цепляясь за орудие пытки, Седрик поднял глаза на багровое, жутко ухмыляющееся лицо. Багшо поджал толстые бескровные губы и поковырялся в ухе пальцем левой, свободной от оружия, перчатки. Не было никаких сомнений, кто тут полностью контролирует ситуацию и кто рискует своим здоровьем, а может — и жизнью.
Затем бластер начал двигаться в противоположном направлении, медленно и неудержимо.
— Можешь говорить по-хорошему, можешь — по-плохому, так или иначе, но говорить ты будешь. Господи, да он же мне там все раздавит!
— Я уже сказал, — взвизгнул Седрик, отчаянно цепляясь за толстый металлический цилиндр, безжалостно и неудержимо выдергивающий его из кровати.
— Нет, ты не сказал. С кем ты должен был встретиться?
— Откуда я знаю, что вы из Института?
— Ты все равно скажешь.
Седрик скрипнул зубами — его позвоночник плотно прижался к изголовью кровати; ствол бластера перестал двигаться, но положение оставалось безвыходным.
— Ты вспотел, мальчик. А скоро вспотеешь еще сильнее.
Седрик послал Багшо по весьма известному анатомическому адресу.
— А вот это уже полная глупость, — печально покачал головой Багшо. — Человек, находящийся в подобном положении, должен разговаривать вежливо. Просить, умолять, колоться, как орех. Но ни в коем, повторяю