Табор смерти стр. 28
И в этом была гигантская несправедливость.
Дочка спала, тихо сопя в подушку. Слава Богу, она полностью выздоровела и уже начала ходить в детский сад. А Инна не спала – сидела на просторной кухне коммунальной квартиры. Услышав, что открывается дверь, она тут же вскочила и бросилась на шею мужу:
– Ты так долго! Двое суток! Утром я с работы позвонила к вам в кабинет. Мне сказали, что ты на выезде. А я уже… – Она всхлипнула. – Тут такое подумаешь!
– Брось, Инночка. Если что со мной случится, тебе сообщат незамедлительно. А если я просто где-то затерялся на необъятных просторах нашей области, это значит, что я наверняка жив.
– Ох, Порфирий, – Инна отстранилась от него и рассмотрела внимательно. – На тебе лица нет.
– А, – только махнул рукой Васин и уселся на табуретку.
Инна зажгла примус и поставила на него мятый алюминиевый чайник.
– Сейчас чайку тебе, – произнесла она. – Перекусишь немного. И спать.
– Да уж вставать скоро, – усмехнулся горько Васин.
– Что хоть случилось?
– Упыри опять вышли на охоту.
– Какие упыри?
– Наши. Отечественные кровососы… Знаешь, как-то читал в журнале «Вокруг света» о вендетте. Это такая кровная месть у итальянцев. Человек, у которого убили родственника, обязан отомстить за него своему кровному врагу. Советские люди, конечно, выше феодальных пережитков. Но что-то в этом понятии есть.
– Ты про что вообще? – не поняла Инна.
– Чудовища, которые убивают детей, – мои кровники. У опера ведь тоже вендетта. Только мстит он не за родню и знакомых, а за всех советских людей, которые братья. Пусть даже и попы, по заблуждению своему занимающиеся вредной чепухой. Но они тоже люди…
Глава 12
Следующий день прошел в попытках продолжить активные мероприятия по выявлению и преследованию бандитов. Напрягли Куйбышевскую область. Апухтин сидел на телефоне, раздавал указания. Иногда мягко убеждал, иногда срывался на крик, метал громы и молнии:
– Меня не волнует, как вы это сделаете! Это должно быть сделано! Или вы в Москве давно на ковре не были?
Шестеренки правоохранительной машины вращались вовсю. Но колдовская пелена продолжала скрывать банду от пристального взгляда милиции.
За окнами стемнело. Апухтин привычно пил чай из стакана в подстаканнике. Ломов развалился за своим рабочим столом и меланхолически подбрасывал щелчком коробок, глядя, какой стороной он упадет. Преуспел он в этом занятии знатно, потому что коробок то и дело падал на попа, прямо рядом с фотографией Ломова-младшего в форме курсанта Военно-медицинской академии в Ленинграде.
Васин, измотанный и не выспавшийся, раскачивался на стуле, тупо глядя в стену.
– Как-то наш тарантас виляет, но не едет, – нарушил молчание Апухтин. – Или все время норовит уткнуться в тупик. Такую сеть забросили, и хоть бы одна рыбешка попалась.
– Не считая шофера Долмачева, – лениво произнес Ломов.
– В камере он все молчит? – спросил следователь.
– Почему? – хмыкнул Ломов. – Поет, как хор Академического Большого театра. И все слово в слово, по протоколу.
– Я такого тупика не припомню, – вздохнул Апухтин. – Даже когда от отчаянья в ту авантюру влез. И ты меня через линию фронта тащил, Михаил Семенович.
– Да, было дело, – улыбнулся Ломов, приободряясь.
Как выяснил Васин по отдельным репликам, в годы войны Апухтина, как признанного специалиста по криминалистике, перевели в аппарат НКВД, а потом НКГБ СССР. Там они и пересеклись с Ломовым,