Табор смерти стр. 31
Васина, а на колени.
– Прости. Понесло меня! Псих я! Но больше никогда! Никогда! Прости! Не хочу на полную катушку! Сдохну! Спаси, Самбист! Спаси!
Васин оторопело смотрел на арестованного. Настолько был невероятен переход от агрессии до жалкого самоунижения. Только что пришить обещал – и вот уже на коленях ползает, умоляет.
– Совсем ополоумел! – лейтенант вздернул его на ноги и толкнул на табурет. – Здесь тебе не церковь, чтобы лбом о пол биться!
Босота согнулся и шмыгнул носом. А на Васина накатила и на миг накрыла с головой жалость к нему. Вообще, жалость – это такой рудимент для оперативника угрозыска, который порой очень сильно мешает и портит нервы. Васин в самые неподходящие моменты начинал жалеть всякий сброд. Хотелось посочувствовать и даже помочь. Он приноровился гнать это чувство от себя, потому что эти просящие пощады и пускающие слюни негодяи сами сроду никого не жалели. И по справедливости того же Босоту давно надо было сгнобить в тюрьме или поставить к стенке. Так что Васин взял себя в руки, взглянул на ситуацию критически. Вспомнил, как едва увернулся от смертельного удара ножом. Представил, что, если бы тот удар был удачным, Ксюшка осталась бы без отца. И тут же вся жалость растворилась без остатка.
Оперативник нажал кнопку вызова. На пороге возник выводной.
– Встать! Руки за спину! – гаркнул старшина на обхватившего зябко плечи Босоту.
– Подожди! – крикнул тот. – Самбист! Ты же с налетом на попа вошкаешься! И все без толку! Так я тебе все скажу!
Васин удивленно посмотрел на Босоту. Потом кивнул выводному:
– Подождите еще минутку.
Когда выводной вышел, оперативник спросил:
– А ты откуда знаешь, чем я занимаюсь?
– Со мной цыганенок сидит. Ты его таскал по этому делу.
– А, Макаенок, – кивнул Васин. – И что ты мне конкретно про него сказать хочешь?
– Наколку дам. А ты про покушение на твою никчемную ментовскую жизнь забудешь.
– Как это у тебя просто получается, – заворчал Васин.
– Сто лет тебе искать этих гастролеров, Самбист. А я тебе направление покажу верное. Как Ленин пролетариату.
Васин думал недолго.
– Хорошо. Постараюсь перевести твою статью на хулиганство. Если, конечно, реально поможешь. На всякой туфте не проедешь, Босота.
– Бакланка – годится. Все ж не покушение на мокруху, – румянец вернулся на щеки арестованного, взгляд его немного прояснился. – Тогда слушай сюда.
Со слов Босоты ситуация прорисовывалась следующая. С Бойко Макаенком – молоденьким цыганом, арестованным за карманные кражи в троллейбусах, Босота познакомился, заехав козырным королем в камеру СИЗО.
Мальчонка все время хорохорился, набивая себе цену, но впечатления не производил. А Босота, привычно озлобленный, постоянно шпынял слабого, смеялся над ним и в результате затюкал основательно. Не уставая напоминать:
– Ты шнырь. Дешевый человечишка! И быть тебе шнырем вечно.
Цыганенок от такого отношения впадал в уныние и однажды не выдержал:
– Да я… У меня брат… Да он в такой шайке! Они на всю страну кипиш навели! Вот сейчас выйду, тоже пойду с ним по домам поповским шарить. Золото будет! Деньги будут! Сладко пить-есть буду! А ты так и будешь здесь сидеть на баланде!
Босота окорачивать цыгана не стал. За свою шпанскую и воровскую жизнь он научился ценить невольно вырвавшиеся у людей слова. Знание порой дороже ствола в кармане.