Тайна голландских изразцов стр. 152
А кто это?
– Андрей. Яковлев.
– А… Опер. Здорово. Чего нового?
– Да вот, стою, жду свою девушку в аэропорту. Может, попросишь кого из своих – хочу сделать ей сюрприз – встретить, так сказать, у трапа самолета…
– Да без проблем. – Знакомый пограничник зевнул. – Сейчас к тебе выйдут – проводят.
И действительно, минут через пять его вышел встречать усатый Кириллов коллега. Представившись и пожав Андрею руку, он без труда провел капитана через пограничный контроль и оставил уже у рукава-коридора, присоединенного к самолету. Андрей встал как дурак, с розочками наперевес и, неловко улыбаясь снующим туда-сюда девушкам в форме «Аэрофлота», стал ждать.
Первыми из самолета вышли пассажиры бизнес-класса, за
ними – деловые мамаши, торопящиеся уложить своих отпрысков… Затем солидные супружеские пары, старики… Поток стал редеть, а Маши все не было. И тогда он двинулся ей навстречу и, показав удивленной стюардессе удостоверение, прошел внутрь.
Маша сидела у окна в середине салона самолета и не двигалась. Он молча сел рядом, положил ненужные розы на кресло с другой стороны, заглянул ей в лицо. Она тихо плакала. Слезы текли по щекам, рот кривился в жалкой усмешке. Андрей вздохнул, откинул поручень, отделяющий два кресла, придвинулся поближе и обнял ее. А она положила ему голову на плечо и прижалась так тесно, как могла, спрятав ему под свитер холодные ладони. Так они сидели, впечатавшись друг в друга, Маша – закрыв глаза, а Андрей – глядя, как снаружи, на летном поле, дюжие грузчики выкидывают из нутра самолета чемоданы и забрасывают на грузовичок-тележку.
– Ш-ш-ш… – шептал он в розовое мокрое Машино ухо, куда закатились несколько слезинок. – Ш-ш-ш… Все будет хорошо, любимая. Все будет хорошо.
Эпилог
«Все будет хорошо, – говорил он себе. – Все будет хорошо». Они все поймут, его сыновья, вернувшись с камнями из снаряженной им в Ост-Индию экспедиции. Они догадаются – они с детства любили разгадывать ребусы. Это он чуть было не опоздал, старый болван, пригревшийся под бледным антверпенским небом.
Сам климат в этой земле будто намекал: все страсти, бушевавшие под нещадным кастильским солнцем, позади. Все смерти остались там, в Толедо, всю кровь смыло вкрадчивыми водами Тахо, никаких кастильских плоскогорий, никаких впивающихся в высь, в небесную мякоть, агрессивно-острых готических шпилей. Только эта низкая, невыразительная, плоская земля, что вся как на ладони с ее пастбищами, лениво текущими каналами и рядами мельниц, отгоняющих морскую воду от этих пастбищ прочь, обратно в море. Мирные бюргеры, околдованные пылкими речами Лютера. Сам Лютер, заигрывавший с иудеями в попытке перетянуть их на свою сторону. Но война, но наступающие с юга испанские фанатики… Но сам Лютер, взбешенный – как и все они – еврейским тихим, но стойким непослушанием. Вечным непослушанием. «Когда же это кончится? – спрашивал он себя и отвечал себе же: – Никогда. Мы опасны, как чума, для любого устоявшегося миропорядка – будь то фараоны, вечно опаздывающие достроить свои пирамиды, для которых Шаббат – День Господень, в который не положено трудиться, стал прямым вызовом. Или запрет на рабство в иудаизме – вызывавший ярость древних римлян, пригоняющих рабов со всех концов своей необъятной империи. Или слова Торы о том, что земля не принадлежит человеку, а лишь Богу – да как после этого могут относиться к евреям папы – крупнейшие землевладельцы в Европе? Они пользуются нашей Торой, переименовав ее в Ветхий Завет, –