Тайна всех тайн стр. 100
он ясно видел, как при этих словах глаза Михайлова радостно вспыхнули.
— Расстрелять вас мы можем в любую минуту, — сказал Лозовой. — Время военное, a оснований у нас достаточно. Я хочу выяснить истину.
— Тогда верьте моим словам. — Михайлов снова как-то сразу сник. Он опустил голову и сказал едва слышно: — Что я могу сделать, если действительно ничего не помню.
Нестеров и Лозовой переглянулись.
— Знаете что, — внезапно сказал комиссар, — отложим нашу беседу. Когда вы как следует отдохнете, к вам, возможно, вернется память.
— Как хотите, — безучастно ответил Михайлов.
— А сейчас скажите мне только одно. Этого вы не можете не помнить. Кто был тот человек, который вместе с вами присоединился к нашему отряду?
— Я был один.
— Тот человек, — напористо продолжал Лозовой, — который шел с вами, а потом куда-то исчез?
— Я не знаю, о ком вы говорите. Я пришел в село один. Один пошел за вами. И сюда пришел один. Кругом меня были только ваши люди. И в бою, и в походе.
— Этот человек шел рядом с вами. И, так же как вы, был безоружен.
Михайлов резко поднял голову. Его глаза сверкнули.
— Вы ошибаетесь! — сказал он. — Я добыл оружие в бою. У меня его отобрали, прежде чем привести в эту землянку. А человека, о котором вы
спрашиваете, я помню. Я принял его за санитара. Потом он ушел куда-то.
— Почему именно за санитара?
— По тому самому, что у него не было оружия.
— Наши санитары, — сказал Лозовой, — такие же партизаны, как и остальные. И они все вооружены.
— Тогда я не знаю.
Лозовой вышел и вскоре вернулся с дюжим партизаном.
— Отведи-ка вот его в землянку Кулешова, — приказал он, указывая на Михайлова. — Пусть его накормят и устроят на отдых.
Нестеров удивленно посмотрел на комиссара. Кулешов был врач и жил в одной землянке со вторым врачом, рядом с санитарной частью. Свободных мест там сейчас не было.
— Я велел отвести его не к раненым, а в самую землянку Кулешова, — поняв взгляд командира, сказал Лозовой, когда Михайлов и партизан вышли.
— Ты считаешь его ненормальным?
— В данную минуту он ненормален. Но вчера утром он был вполне нормален. Об этом свидетельствуют рассказы тех, кто видел его в бою. Я расспрашивал многих. Все говорят в одни голос, что Михайлов, или как бы там его ни звали на самом деле, дрался умно и смело. Опыт партизанских боев у него, безусловно, есть.
— Ты хочешь сказать, что тут он говорил правду?
— Да.
— Но в его словах была и явная ложь.
— Или ложь, или… Ты обратил внимание на его одежду, Федор Степанович?
— Специально нет. Вроде он в солдатской гимнастерке и в гражданских брюках. Всё грязное, но ведь так и должно быть.
— Не совсем так. Ты не заметил главного. Гимнастерка грязная, это верно, но она совсем новая. Когда вчера я увидел его в первый раз, Михайлов шел с расстегнутым воротом. Я обратил внимание, что нательная рубашка у него совсем свежая.
— Значит, он не был в лагере для военнопленных.
— Безусловно, не был.
— Еще одна ложь. Решающая.
— Что же ты предлагаешь?
— Расстрелять, как вражеского агента, — решительно сказал Нестеров.
Комиссар задумчиво постукивал пальцами по краю стола.
— Как часто, — сказал он, — ты, Федор Степанович, говорил