Тайна всех тайн стр. 132
в следах в номере Михайлова. Шестой был там до вашего приезда. Видимо, еще при жизни Михайлова. Теперь слушаю тебя.
— Повторять всё, что рассказывал Добронравов, нет необходимости. Почти ничего нового.
— Если так, конечно.
— Поведение Михайлова в его отряде ничем не отличалось от поведения у Нестерова. Та же «безумная» смелость, те же поиски смерти в бою. Но некоторые факты заслуживают внимания. Первый и самый главный: Михайлов не сам пришел в отряд. Тут Нестеров и Лозовой ошибаются. Он был освобожден партизанами Добронравова при налете на поезд, в котором везли в Германию советских людей, угоняемых в рабство…
— Вот, — перебил Афонина полковник, — первая трещина в твоей версии.
— Это была не версия, — поморщился Афонии, — а только одно из возможных предположений. Гестапо не могло знать, что именно на этот поезд будет совершено нападение.
— То-то и есть, что никак не могло.
— Кроме того, Михайлов был ранен в голову и перевязан не врачом, а одним из тех, кто был с ним в вагоне.
— Еще того лучше!
— Второй факт — рассказ Михайлова о себе. Он скрыл, что дважды был в плену, и сообщил только о том, что воевал в отряде Нестерова. Всё остальное несущественно.
— Хватит и этого. А почему он промолчал о первом плене, как ты думаешь?
— Очень просто. Считал ненужным осложнять свое положение.
— Об обстоятельствах, при которых попал в поезд, он рассказывал?
— Нет. Сказал только, что его схватили полицаи, когда он один шел в разведку, и, приняв за мирного жителя, сунули в поезд. То, что он вообще не говорил о плене, ни о первом, ни о втором, мне понятно, учитывая психическое состояние Михайлова.
— Но ведь он мог ожидать, что Добронравов встретится с Нестеровым. Их отряды воевали недалеко друг от друга.
— Я думал об этом. Считаю, что он стремился к одному — получить оружие и драться с фашистами.
— Я вижу, Олег Григорьевич, что твое мнение о Михайлове резко изменилось.
— Факты
— упрямая вещь, — пожал плечами Афонин.
— А как фотография?
— Добронравов сразу узнал Михайлова.
— А если всё же ошибка?
— От этой версии, пожалуй, следует решительно отказаться.
— Уверен?
— Судите сами. Добронравов произвел на меня впечатление человека, заслуживающего полного доверия. Я откровенно поделился с ним нашими сомнениями. Он хорошо всё понял и дал ценный совет. Дело в том, что у Михайлова была примета. Ни Лозовой, ни Нестеров ее не заметили, а Добронравов заметил и запомнил.
— Какая примета?
— Разный цвет глаз. Правый глаз Михайлова был немного, чуть-чуть, темнее левого.
— И ты… — полковник в возбуждении весь подался вперед.
— Заехал в клинику. Врач, производивший осмотр я вскрытие тела, всё подтвердил. Правый глаз темнее левого. На голове ясный след раны, нанесенной каким-то тупым орудием, возможно прикладом винтовки. По словам врача, такой удар только случайно мог оказаться не смертельным.
Круглов откинулся на спинку кресла.
— Такую примету не подделаешь, — сказал он.
— Да… Приходится отказаться, — ровным голосом продолжал Афонин, — от мысли, что вместо Михайлова застрелился, или был застрелен, другой человек. Застрелился именно тот Михайлов, который был в отряде Нестерова. И еще одна небольшая деталь. В самом конце войны в отряд Добронравова приезжал по какому-то делу начальник разведки Нестерова — Кучеренко. Он видел Михайлова, долго говорил с ним.
— Почему ты подчеркиваешь