Тайна всех тайн стр. 297
что этот категорический отказ мужа ей очень приятен, что она ждала его, ради него и сделала свое предложение.
И, осознав это, она вдруг обозлилась на себя:
— Единственный разумный выход. Не возвращать же действительно всех нас на Землю? И тем более теперь, когда остаются считанные дни до завершения. Или ты думаешь иначе?
— А я говорю — нет! — повторил Острогорский.
— Но почему же? Функции первого и второго вычислителей могут объединяться с наибольшей целесообразностью. Это азбучная истина.
Острогорский притронулся к руке Тебелевой.
— А? — как будто очнувшись, спросила она.
— Извините нас, пожалуйста, Галя, — сказал Острогорский. — Нам нужно поговорить без вас.
Тебелева сделала попытку встать.
— А-а… Ну, я пойду.
Острогорский усадил ее опять.
— Не беспокойтесь, Галя, пожалуйста. Мы выйдем. Это на несколько минут. Пойдем, Ирина!
Они вышли в соседний отсек. Подождали, пока проход за ними зароется.
Острогорский резко повернулся к Гордич.
— Это невозможно.
— Почему?
— Ты отнесись без предвзятости. Нам нельзя быть сдублированными. Подумай как следует.
— Хорошо, — сказала Гордич. — Я подумаю.
Они с мужем никогда не проходили через дублирование. В годы их молодости дублирования еще не существовало. Позже было некогда. Да как-то и утратилась жажда такого близкого общения. Они слишком уж разошлись, как узкие специалисты, слишком были заполнены своими обязанностями по службе. А ведь когда видишь глазами другого, все больше и больше очаровываешься внутренним миром друг друга; вживаешься в какую-то высшую незаменимость друг для друга, в сознание того, что несешь другому самую высокую радость; необычайно приближаешь к себе этого человека. Все вместе — наибольшая духовная близость! Об этой опасности он и говорит сейчас, пытаясь разбудить в ней ревность и не зная того, что лишь полчаса назад эта бабья темная ревность уже бушевала в ней. В ту самую пору, когда он делал все, что только мог, спасая Галину от слепоты, эта мерзкая ревность чуть не свела ее с ума. Темный омут! Болото!
— Я подумала, — сказала она, — и все-таки не понимаю, почему ты не можешь работать с ней в паре. В конце концов, разве вы не работали и прежде на одной машине и не находились вместе в одном помещении по многу часов подряд?
— И все равно невозможно. Хотя бы потому, что я мужчина. А есть многие вещи… Зрение нужно ей не только для работы…
— Ну извини, — прервала его Гордич, — решительно ничего не произойдет, если ты время от времени будешь выключать аппаратуру, то есть на какие-то минуты оставлять Галю как бы в темноте…
Говоря это, она все еще мстила себе за то, что низко подозревала мужа.
— Зачем ты так
говоришь! — воскликнул Острогорский с отчаянием. — Зачем нам говорить, как чужим!
— Но как же я еще могу говорить? — Гордич дернула плечами. — Я говорю просто разумно.
Где-то в глубине своего сознания, вторым планом, она удивлялась тому, что быть жестокой по отношению к себе, оказывается, доставляет такое острое удовольствие.
— Боже мой! — продолжал Острогорский. — Неужели ты ничего не понимаешь? Ты должна помочь мне бороться с самим собой!
— В чем помочь, Саша? — спросила она и вдруг похолодела от предчувствия того ужасного, что, как наверняка знала теперь, сейчас услышит от мужа.
— Ты должна пойти мне навстречу. Помочь. Ты не замечаешь, а мне давно уже трудно. Я