Тайна всех тайн стр. 342
их коллектив свершилось по всеобщему добровольному согласию, ничем не облегчало моего положения. Каждый из этих людей ждал от меня нелицеприятной правды и каждый, конечно, надеялся, что предсказание будет благоприятно для него, укрепит духом. Иначе зачем было все затевать? А получалось, что я всех (исключая, пожалуй, Кастромова) обвинял в непонимании самих себя.
И предположим, я был целиком прав! Но как будут жить дальше все эти люди, заглянув с моей помощью в самих себя?
«Тайна всех тайн» не будущее, а мы сами, внутренний, духовный мир человека, его истинная мера в любви, дружбе, ненависти, следовании долгу.
«Тайна всех тайн» — творческий процесс, его противоречиво-последовательная и потому так трудно постижимая логика.
Так рассуждал я.
Но являлись ли мои рассуждения важными и для других?
Этого я не знал.
Положение мое было нелегким и еще по одной, глубоко личной причине.
С сотрудниками лаборатории меня уже связывала дружба. Что теперь станется с ней?
И если дружба утратится, что возместит мне потерю? Сознание того, что я «врезал правду-матку»?
Очень слабое утешение.
Впрочем, если бы я написал не то, что думаю, разве наша дружба не оборвалась бы?..
Я передал Кириллу Петровичу десять экземпляров «Отчета», мы договорились, что ровно через четыре часа я вернусь и мы, все одиннадцать человек, встретимся для откровенного разговора.
К институту примыкал большой сад. Я принялся ходить по его аллеям, радуясь, что в тумане меня невозможно узнать из окон, и, пожалуй, впервые думая о том, какою же будет наша Земля, после того как проект «Энергия Солнца» станет явью.
…Ночь была холодна, и под утро на застывшей листве и на стеблях травы матово заблестела роса. Лес стоял темный и неподвижный. Но на востоке небо уже светлело, и там, где лес редел, слитная масса его начинала распадаться на клубящиеся кроны кленов и лип. Однако и в этих местах у земли, в кустах орешника и крушины, лежала густая глубокая
темень.
Резко и требовательно свистнула малиновка: фюист… фюист… чт-чт-чт… фюист…
Умолкла. Опять разлилась, но уже нежней и тише, просительней: фьюит… фьюит…
И снова умолкла.
А заря разгоралась сильнее. Восток все более розовел. Одна за другой начали гаснуть звезды. Лишь самые крупные из них еще некоторое время были видны, но и те пропали, едва высоко-высоко вверху зазолотились перистые облака. Их было мало — пять легких прозрачных крыльев на весь небосвод, — и они как-то мгновенно словно бы проявились в нем, едва на них упал свет.
И вдруг край солнечного диска показался над горизонтом. Красноватые лучи осветили деревья. Сразу оборвалась, рухнула тишина. Зяблики, лесные коньки, сорокопуты, пеночки, дрозды засвистали, застрекотали, зацвиркали. Где чья трель? Кто кого зовет? Кто кому откликается?
Приход тепла, света — вот радость!
Солнце — вот кому привет!
Только уханье удода да кукованье кукушки мрачно отделялись от всего этого гомона: фот-фот-фот!.. фот-фот-фот!.. фот-фот-фот!.. Ку-ку… ку-ку… ку-ку…
Лосиха вышла из леса. Постояла у опушки. Волосатой мягкой губой подобрала с земли гриб. Шагнула к дуплистой осине почесать бок и отшатнулась, вздрогнув: серая мухоловка — вся величиной с еловую шишку — вылетела из дупла нахохлившаяся, вздыбившая на голове перышки, вытаращившая черные глазенки-бусинки и, трепеща в воздухе, с писком бросилась на лосиху, защищая птенцов.