Тайны Кремля стр. 72
возглавлял редакционно-издательский отдел исполкома Коминтерна (ИККИ), откуда 21 января 1939 года его и перевели в ЦК, утвердили заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации по вопросам пропаганды.
Став начальником УПиА, Александров сумел избавиться, правда, лишь два года спустя, от доставшихся ему «в наследство» замов-аппаратчиков, Д. А. Поликарпова и А. А. Лузина. Добился перевода руководителями первого — Всесоюзным радиокомитетом, а второго — Лекционным бюро при Комитете по делам высшей школы. Вместо них привлек близких по духу, взглядам коллег по преподаванию в МИФЛИ литературоведа А. М. Еголина, философов М. И. Иовчука, с которым Георгию Федоровичу довелось сотрудничать и в ИККИ, П. Н. Федосеева.
Александров на посту начальника УПиА сразу же положительно зарекомендовал себя, проявив полное понимание требуемого от него. Продемонстрировал — разумеется, с одобрения свыше, и Жданова, и всего узкого руководства — принципиально новый стиль работы. Заставил подчиненных сосредоточить все внимание главным образом на том, что в то время не без основания считалось важнейшим инструментом массовой агитации: на кино, театре, литературе. На том, что в условиях крайне слабо развитой радиофикации, при отсутствии у населения привычки регулярно читать прессу, и позволяло донести до всех — и неграмотных, и полуграмотных, новые идеологические установки в наиболее доступной, образной форме.
Решая эту задачу, Александров утвердил на ПБ всего за четыре
последних месяца 1940 года семь подготовленных при его участии в УПиА развернутых постановлений (за 1938 год был одобрен всего один такого рода документ, осуждавший документальный роман-хронику Мариэтты Шагинян «Семья Ульяновых»; в 1939 — два, причем в обоих случаях «обвиняемым» оказался поэт Илья Сельвинский). Постановлений, которые вынуждали драматургов, прозаиков и поэтов незамедлительно скорректировать свое творчество применительно к новому идеологическому курсу. А выразил же суть перемен, хотя вроде бы применительно лишь к театру, председатель комитета по делам искусства М. Б. Храпченко в статье, далеко не случайно именно тогда опубликованной «Правдой». В ней же прямо отмечалось: «До последнего времени создавалось огромное количество пьес о шпионах и диверсантах. Замечательные люди нашей страны, творцы новой жизни, совершающие героические дела, были отодвинуты в сторону. С каким-то особым усердием некоторые драматурги изображали мерзость, человеческую подлость. Сейчас эта волна сошла».
Для большинства принятых в конце 1940 года постановлений общим, характерным оказались две черты — отсутствие суровых «оргвыводов», а также какой бы то ни было официальной информации о них, не говоря уже о самом содержании. Их не публиковали, препятствуя, тем самым, возможности невольно сделать из них очередной жупел, появление повода для развязывания недопустимой политической кампании. Знакомили с документами кулуарно, лишь тех, кто подвергался критике, да еще руководство Союза советских писателей СССР, а если требовалось, то и ведущих кинорежиссеров. Добивались тем самого важного: именно деятели литературы и искусства, уже от своего имени, обрушивали критику на избранных послужить другим примером.
ЦК ВКП(б) удовлетворялось исключением «порочных» пьес — Анатолия Глебова «Начистоту», Валентина Катаева «Домик», Михайла Козакова «Когда я один», Леонида Леонова «Метель» — из репертуара всех без исключения театров страны да резкой, зачастую невразумительной критикой в «Правде», «Литературной газете», «Советском искусстве». Когда же круг критикуемых начинал выходить за предусмотренные пределы, УПиА пресекал дальнейшую публикацию такого рода статей. Но в отдельных случаях даже косвенные сведения о такого рода постановлениях не выходили за пределы самого узкого круга заинтересованных лиц. Именно так произошло с