Танцующая с Ауте стр. 228
почувствовать боль всех прежних эль-э-ин. Их сочувствие. Их прощение. Я… заплачу.
– А ты боишься плакать?
Утыкаюсь ему в плечо.
– Да, – тишайший из шепотов.
Ну и глупо же мы сейчас, должно быть, выглядим. Сидим на полу в пустой комнате, обнявшись, и бормочем какую-то сентиментальную чушь. Зажмуриваюсь так сильно, что глазам становится больно. Плакать не буду. Не буду.
Его рука скользит по моей спине, по сжатым в яростный комок мускулам.
Так вслушиваются (в исток
Вслушивается – устье.)
Так внюхиваются в цветок:
Вглубь – до потери чувства!
Мои глаза удивленно распахиваются. Генетическая память услужливо подсказывает значение слов на древнем языке и имя автора. Ах, похоже, не одна я разбираюсь в доисторической поэзии.
Так в воздухе, который синь, –
Жажда, которой дна нет.
Так дети, в синеве простынь,
Всматриваются в память.
Так вчувствывается в кровь
Отрок – доселе лотос.
Так влюбливаются в любовь:
Впадываются в пропасть.
Голос Аррека, мягкий, успокаивающий, обволакивается вокруг меня легчайшим из одеял. Глаза начинает подозрительно щипать
Друг! Не кори меня за тот
Взгляд, деловой и тусклый.
Так вглатываются в моток:
Вглубь – до потери чувства!
Мои плечи все еще вздрагивают в безуспешном усилии сдержаться, но из глаз уже текут, опережая друг друга, горячие, обжигающе яростные слезы.
Так, в ткань врабатываясь, ткач
Ткет свой последний пропад.
Так дети, вплакиваясь в плач,
Вшептываются в шепот.
Рыдаю самозабвенно, горько, безутешно. Плачу, как может плакать лишь обиженный ребенок, маленький ребенок в страшном мире взрослых.
Так вплясываются…(Велик
Бог – посему крутитесь?)
Так дети, вкрикиваясъ в крик,
Вмалчиваются в тихость.
Плачу обо всех погибших за триста лет глупого, никому не нужного кровопролития. О жертвах Эпидемии, прошлых и будущих. О горькой морщинке на юном лбу моей матери, о боли в глазах отца и неожиданно уязвимом взгляде Раниэля-Атеро. О потерянности Вииалы и непонимании Виортеи, о золотоволосой Эве, погибшей так страшно. О Нуору, неукротимой Нуору, даже в смерти оставшейся такой прекрасной. Об Ольгрейне, о тех беднягах, что были убиты Ллигирллин, и о Рубиусе, столь рано взвалившем на свои плечи столь многое.
Об Иннеллине. Моем Иннеллине, моем барде, моей душе. Никогда, никому я не расскажу о твари, встреченной во время путешествия к Эвруору, никогда не признаюсь, чего мне стоило воскресить ту боль во время танца туауте. Иннеллин, любовь моя, отпускаю тебя. Уходи с миром.
Плачу о моей дочери, потерянной для меня навсегда, и о маленьком темнокожем существе, устроившемся сейчас в безопасности отцовских рук.
Сколь многих мне, оказывается, нужно было оплакать. Ведь они вполне достойны слез. Всех слез Неба.
Так жалом тронутая кровь
Жалуется – без ядов!
Так вваливаются в любовь:
Впадываются в падать.
Последние слова срываются опавшими лепестками, и мы еще некоторое время сидим, обнявшись, более близкие, чем любовники, и в то же время безнадежно далекие.
Поднимаю покрасневшие глаза, чтобы посмотреть на него. Красив, Ауте, как красив. Тигр, тигр… А ведь он знал, давным-давно понял, что произойдет. Понял, что готовит для меня мать. Ему не понравилось, и он знал, что мне не понравится, но пошел на это, потому что знал, что так лучше. И так будет всегда. Из соображений какой-то недоступной другим мудрости он будет загонять меня