Библиотека

Танцующая с Ауте стр. 228

Размер шрифта
-
+
Тема

почувствовать боль всех прежних эль-э-ин. Их сочувствие. Их прощение. Я… заплачу.

– А ты боишься плакать?

Утыкаюсь ему в плечо.

– Да, – тишайший из шепотов.

Ну и глупо же мы сейчас, должно быть, выглядим. Сидим на полу в пустой комнате, обнявшись, и бормочем какую-то сентиментальную чушь. Зажмуриваюсь так сильно, что глазам становится больно. Плакать не буду. Не буду.

Его рука скользит по моей спине, по сжатым в яростный комок мускулам.

Так вслушиваются (в исток

Вслушивается – устье.)

Так внюхиваются в цветок:

Вглубь – до потери чувства!

Мои глаза удивленно распахиваются. Генетическая память услужливо подсказывает значение слов на древнем языке и имя автора. Ах, похоже, не одна я разбираюсь в доисторической поэзии.

Так в воздухе, который синь, –

Жажда, которой дна нет.

Так дети, в синеве простынь,

Всматриваются в память.

Так вчувствывается в кровь

Отрок – доселе лотос.

Так влюбливаются в любовь:

Впадываются в пропасть.

Голос Аррека, мягкий, успокаивающий, обволакивается вокруг меня легчайшим из одеял. Глаза начинает подозрительно щипать

Друг! Не кори меня за тот

Взгляд, деловой и тусклый.

Так вглатываются в моток:

Вглубь – до потери чувства!

Мои плечи все еще вздрагивают в безуспешном усилии сдержаться, но из глаз уже текут, опережая друг друга, горячие, обжигающе яростные слезы.

Так, в ткань врабатываясь, ткач

Ткет свой последний пропад.

Так дети, вплакиваясь в плач,

Вшептываются в шепот.

Рыдаю самозабвенно, горько, безутешно. Плачу, как может плакать лишь обиженный ребенок, маленький ребенок в страшном мире взрослых.

Так вплясываются…(Велик

Бог – посему крутитесь?)

Так дети, вкрикиваясъ в крик,

Вмалчиваются в тихость.

Плачу обо всех погибших за триста лет глупого, никому не нужного кровопролития. О жертвах Эпидемии, прошлых и будущих. О горькой морщинке на юном лбу моей матери, о боли в глазах отца и неожиданно уязвимом взгляде Раниэля-Атеро. О потерянности Вииалы и непонимании Виортеи, о золотоволосой Эве, погибшей так страшно. О Нуору, неукротимой Нуору, даже в смерти оставшейся такой прекрасной. Об Ольгрейне, о тех беднягах, что были убиты Ллигирллин, и о Рубиусе, столь рано взвалившем на свои плечи столь многое.

Об Иннеллине. Моем Иннеллине, моем барде, моей душе. Никогда, никому я не расскажу о твари, встреченной во время путешествия к Эвруору, никогда не признаюсь, чего мне стоило воскресить ту боль во время танца туауте. Иннеллин, любовь моя, отпускаю тебя. Уходи с миром.

Плачу о моей дочери, потерянной для меня навсегда, и о маленьком темнокожем существе, устроившемся сейчас в безопасности отцовских рук.

Сколь многих мне, оказывается, нужно было оплакать. Ведь они вполне достойны слез. Всех слез Неба.

Так жалом тронутая кровь

Жалуется – без ядов!

Так вваливаются в любовь:

Впадываются в падать.

Последние слова срываются опавшими лепестками, и мы еще некоторое время сидим, обнявшись, более близкие, чем любовники, и в то же время безнадежно далекие.

Поднимаю покрасневшие глаза, чтобы посмотреть на него. Красив, Ауте, как красив. Тигр, тигр… А ведь он знал, давным-давно понял, что произойдет. Понял, что готовит для меня мать. Ему не понравилось, и он знал, что мне не понравится, но пошел на это, потому что знал, что так лучше. И так будет всегда. Из соображений какой-то недоступной другим мудрости он будет загонять меня

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.