Танец отражений. Память стр. 421
нехорошее: он дышал часто и тяжело, но воздуха не хватало. И еще этот свист. Он понял, что свист издает пластиковая трубка, которую он обнаружил, когда попытался сглотнуть. Губы пересохли и потрескались, и трубка мешала их облизать. Он попытался пошевелиться. Тело ответило сильнейшей болью, пронизавшей все кости. К рукам — или от рук — тоже шли трубки. И от ушей. И от носа?
Слишком много этих чертовых трубок. Он смутно догадывался, что это плохо, хотя не знал, почему. Героическим усилием приподняв голову, он взглянул на свое тело. Трубка в горле тут же переместилась. Больно.
Ребра торчат. Живот ввалился. По всей груди расходятся красные рубцы, словно под кожей притаился длинноногий паук. Неровные разрезы покрыты хирургическим клеем. Повсюду какие-то датчики. Еще трубки, причем там, откуда они отходят, по идее не должно быть отверстий. Все тело покрыто толстым слоем пахучей жижи. Кожа отслаивается противными хлопьями.
Он уронил голову на подушку, и перед глазами закружились черные вихри.
«Слишком много чертовых трубок. Плохо…»
Когда пришла женщина, он словно в тумане плавал между непонятными обрывками снов и болью.
Она склонилась над ним:
— Сейчас мы вынем ритмоводитель.
У нее был грудной и чистый голос. Трубки из ушей исчезли. А может, они ему привиделись?
— Твое новое сердце будет биться, а легкие дышать сами.
Она склонилась над ним. Симпатичная женщина. С виду умная и элегантная. Ему стало неприятно, что он одет только в жижу. Хотя, кажется, когда-то он обходился даже более скромным нарядом. Но где и когда? Этого он не мог вспомнить. Женщина что-то проделала с паукообразной шишкой: он увидел, как у него разошлась кожа. Потом все снова скрепили. Казалось, она вырезает ему сердце, словно древняя жрица, готовящая жертвоприношение, но это было не так, потому что дыхание не прервалось. Она явно что-то извлекла и положила на лоток, который держал мужчина-ассистент.
— Ну вот. — Женщина пристально посмотрела на него.
Он тоже на нее смотрел, пытаясь сморгнуть противную жижу. У нее были прямые шелковистые черные волосы, собранные на затылке в неаккуратный узел. Несколько тонких прядей выбились из пучка и трепетали вокруг лица. Золотисто-смуглая кожа. Чуть раскосые карие глаза. Аристократическая горбинка на носу. Живое своеобразное лицо, не превращенное хирургами в безупречно-красивую маску, но полное мысли. Не пустое лицо. За ним — кто-то интересный. Но, увы, незнакомый.
Высокая и стройная, она была одета в хирургический зеленый костюм.
«Доктор», — попытался угадать он, но из-за пластиковой трубки получилось только бессмысленное клокотание.
— Я сейчас выну эту трубку, — сказала она и оторвала что-то липкое от его губ и щек — пластырь? К пластырю тоже прилипла отмершая кожа. Она стала осторожно вытягивать трубку. Его замутило. Словно пытаешься вытянуть проглоченную змею. Когда он наконец освободился от трубки, то чуть не потерял сознание. Еще какая-то трубка — кислородная? — сидела в носу.
Он подвигал челюстью, попытался сглотнуть впервые за… за… Короче, язык онемел и распух. Грудь болела жутко. Но слюна потекла — во рту снова стало влажно. Как-то не ценишь слюни, пока не приходится обходиться без них. Сердце билось быстро, но слабо. Какое-то неправильное чувство, но все же лучше, чем ничего.
— Как тебя зовут? — спросила она.
Подсознательный ужас — словно черная пропасть. Дыхание