Танкист, или «Белый тигр» стр. 31
проскрежетал Найденов, показывая черным пальцем туда, за реку, откуда наползали дымы пожаров: неостановимый, ненавидящий, ужасный. Потрясенный видом танкиста и его указующим перстом корреспондент как-то совсем по детски растерялся. А Ванька трясся, готовый рвануть за Призраком и за Вислу, и за Одер, и, если доведется, и за сам Ла-Манш. Глаза его светились знакомым безумием. Рычаги были под рукой. Нет, он никак не мог успокоиться!
– Все, баста! - приказал Найденову особист. - Глуши мотор.
Моторы и пушки действительно заглохли. Все встало, как вкопанное. Наконец-то задымили подоспевшие походные кухни. Напрасно на другом берегу днем и ночью в полнеба обозначала себя не к месту, бестолково, восставшая Варшава. [29] Первый Белорусский был безучастен к великому зареву; разлетелась резина на «эмчах», потрескались траки ИСов, один за другим издыхали «Черчилли». Донельзя разношенные стволы вопили о замене. Сами обладатели порыжевших танкошлемов, драных комбинезонов и вдребезги разбитых «кирзачей», закопченные, изголодавшиеся засыпали на ходу под безнадежную ругань отцов-командиров. Из своего кремлевского далека, мудрое, всевидящее Око наконец поняло это и приказало остановиться.
Набравший скорость Иван Иваныч был потрясен. То, что для других оказалось долгожданной отсрочкой от гибели, и возможностью соскрести с себя вшей, для капитана Найденова стало настоящим проклятием. Бродя среди танкистов, которых само появление Жукова не могло бы уже разбудить, Ванька Смерть чуть ли не выл от бессилия. Он бы мог еще напроситься в прорыв - севернее разбиваемой в клочья польской столицы штрафные батальоны какое-то время пытались оттяпать у немца клочок правобережья. Но, вдобавок, ко всем бедам, случилось страшное. Не смотря на невиданную любовь к юркому «канадцу» - с великой трудностью доставаемое первоклассное горючее, профилактика, чистка, смазка, мелкие, но столь нужные, ремонты, ласковые разговоры и прочий, столь характерный уход - Найденов потерял и его. После пробегов, надрывов и стрессов «Валентайн» свалился с дороги, как заезженный конь. Нужно было видеть, как убивался Иван Иваныч, как бросал себе под ноги танкошлем и топтал его, как, в священном безумии пытался толкать зверя, упрашивал, умолял, и, наконец, стоял перед железным мертвецом на коленях, чуть ли не посыпая голову пылью. А затем обнимал ствол 57-мм пушчонки и гладил избитые катки - неутешный, отчаявшийся. В великом горе своем он рвался остаться там же, на обочине. Слезы Найденова походили на виноград. Крюк, не менее командира, предавался отчаянию - тащить нажитое непосильным трудом на своих плечах он был попросту не в состоянии. Пришлось (в который раз!) открыть барахолку, зазывая на торг проходящие роты. Пользуясь безысходным положением гвардейца, пехота нагло сбивала цены. За ситец, шелковые дамские трусы и платья
отчаявшийся сержант получил сущую безделицу: несколько сигаретных пачек да ящик «второго фронта». Соломенные шляпки и туфельки не пользовались спросом, а вот два изящных эмалированных ночных горшка пошли на «ура» - в них, как в котелках, удобно было варить кашу. Веселые «летуны», рыскающие на «эмке» в поисках подходящего под аэродром места, окончательно добили торгаша, захватив с собой канделябры в обмен на пустяковую зажигалку. Словом, и часа не прошло, а Крюк был разорен. Две перины пришлось оставить возле проклятой «коробки», которая их всех так по свински подвела. Под хохот злорадствующей «царицы полей» наводчик сгоряча разломал золоченые рамы и распорол барские подушки, укрыв