Таро Люцифера стр. 38
своих — Энн.
— Бред какой-то! У тебя лицо из восемнадцатого века. Я буду звать тебя Анной.
— Я согласна.
— Еще бы! О, черт… Колотун начинается.
Корсаков стиснул зубы.
— Что, так плохо? — участливо спросила Анна. — Потерпи, я сейчас.
Завернувшаяся в простыню фигурка исчезла за ширмой, вновь вынырнула, показалось, по воздуху подплыла к лежащему навзничь Корсакову. Волна потревоженного воздуха раскачала язычки пламени на свечах. На стенам заплясали причудливые тени.
Анна присела на корточки.
— Косячок будешь? — Она протянула ему дымящуюся самокрутку. — Пыхни, должно помочь.
Корсаков взял бычок, осторожно затянулся. Задержал в себе дым. Медленно выдохнул. В голове пузырем лопнула пустота, боль сразу же отступила. Нервные судороги, терзавшие тело, заметно ослабли.
— А Влад где? — спросил он, передавая бычок Анне.
Анна нервно дернула плечиком.
— Отправлен для совершения подвига. В ближайший обменник, и далее в магазин.
Сколько денег ты ему выдала?
Анна достаточно умело затянулась. Порциями выдохнула дым из округленных губ.
— У-у-у! Полсотни баксов. Увы, меньше не было.
Корсаков принял из ее пальцев самокрутку, глубоко затянулся, запрокинул голову, медленно выдохнул терпкую струю. В затылке сразу же разлилась приятное онемение. По теле стала нарастать приятная истома. Появилась тяга к глобальным умозаключениям.
— Соблазнительная сумма, — растягивая звуки, произнес он. — Она самопроизвольно порождает две вероятности: Влад может не дойти… Или может не вернуться. С ним это бывает. При рассмотрении первой вероятности следует иметь в виду… М-да.
Корсаков замолчал и сконцентрировал взгляд на густом облачке дыма, всплывающем к потолку, чувствовал, как в голове зарождается мысль яркая, глубокая и всеохватная.
— Не придет через час, убью, — заявила Анна.
— Ну-ну, сразу и убью-ю! — выдохнул вместе с дымом Корсаков.
— А нафига нам такой друг?
Корсаков закашлялся, вытерев глаза, уставился на девушку.
— Я думал, у вас любовь.
Анна хмыкнула.
— Впрочем, это ваши дела, — пробормотал Корсаков, вновь погружаясь в наркотическое благодушие.
Передавая друг другу самокрутку, добили ее до конца. На разговор никого не пробило. Сидели молча, уставившись на язычки пламени.
В глазах у Корсакова вдруг поплыло, призрачный свет хлынул через края бутылочных светильников и залил комнату янтарным свечением.
— Оплавляются свечи на старинный паркет,
Дождь сбивает на плечи серебро эполет,
Как в агонии, бродит молодое вино,
Пусть былое уходит, что придет — все равно…
Корсаков облизнул сухие, горькие от травы губы.
— Чьи это стихи? — тихо спросила Анна.
— Володя Высоцкий, — ответил Корсаков.
— Мой папа тоже иногда слушает Высоцкого. Говорит, очищает душу. Типа психотерапевта.
Замечание о папе, Корсаков пропустил мимо ушей.
— Был такой гений — Владимир Высоцкий, — продолжил он. — Гений, потому что умер вовремя. Умер, когда окончательно сгнило то, частью чего он был.
— Что сгнило?
— «Совок». «Совок», девочка. Брежнев, Сахаров, Олимпиада… Фарцовка, портвейн и Солженицын под подушкой. Все мы родом из «совка». Все… И ничего с этим уже не поделать.
— А я думала, что совок — это то, чем в песке ковыряются, — хихикнула Анна.
— Счастливая, — вздохнул Корсаков. — Тебе сколько лет?
— Уже совершеннолетняя. А что?
Она оказалась в опасной близости, а Корсаков пребывал в том состоянии кайфа, когда любая женщина в пределах досягаемости кажется единственной и неповторимой.
— Так, на всякий случай.
Он вытянулся на матрасе. Закрыл лицо рукой.
«Корсаков, не надо. Все это было, и не раз. В конце концов, она тебе в дочки годится», — сказал