Тася стр. 9
приятно, словно дома. Может, потому, что она уже столько дней провела в лесу и привыкла к нему? Или просто здесь в самом деле хорошо? Высоченные березы, ласковые, нежные, неповторимые, — рядом. И заросли орешника. И ольха, и могучий клен на полянке. И трава под ногами, которая так и говорит тебе: «Ложись! Отдохни чуток!» И птицы — то пугливые, то беззаботные, то занятые своими делами, то любопытные — на каждом дереве, за каждым кустом. У них какая-то своя, видно, очень важная жизнь, и это — интересно. И на земле муравьи, всякие жучки и паучки — у них тоже своя жизнь!
За лесом — межа, поле и потом уже — деревня. Зеленая, манящая своим видом деревня. Там, наверно…
Тася отогнала от себя эти мысли.
Говорила моя забава,
моя лада, любовь и слава:
— Вся-то жизнь твоя — небылица,
вечно с былью людской ты в ссоре,
ходишь — ищешь иные лица,
ожидаешь другие зори…
Стихи, асеевские стихи, как-то невзначай вспомнились Тасе, и она с удивлением подумала: «Как все правильно! И иные лица — правильно! Не надо их искать…»
Но тут же вспомнились его же:
Говорят, в Тюмени
Любят есть пельмени…
Видно, в самом деле ей очень хотелось есть. Вспомнила стихи, и горло перехватило, и слюна
во рту. Пельмени, которые она ела единственный раз в жизни и то в далеком детстве, не выходили из головы…
Тася вновь вышла на опушку и направилась стерней к деревне.
Решила: «Будь что будет. Второй дом с края. Второй… С края второй… Да, а какое сегодня число?»
Она стала вспоминать: «Четырнадцатого сентября я была в… «Правду» читала и «Красную звезду» за второе сентября. Пятнадцатое… Шестнадцатое… Овраг и там немецкие позиции — это семнадцатого, поза… нет, позапозавчера… Значит, сегодня двадцатое сентября. Двадцатое… Надо идти! Все равно надо! В случае чего…»
Пошла наобум влево — огородами, наконец проулком, между сараями, а после улицей. Вот и второй дом с края…
Дом как дом. Изба как изба. Верба и клен возле палисадника. Скамейка без перекладины — остатки скамейки. В палисаднике кусты и пустые, вскопанные грядки. Только одна грядка, самая правая, с ботвой картофеля. Калитка и косое крыльцо. На нем прибита подкова.
«Уже к счастью», — подумала Тася.
Она постучалась, а потом, как принято, открыла дверь — странно скрипучую дверь в сени. Еще раз постучалась — теперь уже в главную дверь:
— Можно?
Дверь открыла женщина, не молодая и не старая еще, с растрепанными волосами и чем-то мокрым в руках.
— Я от Ивана Христофоровича, — сказала Тася.
— А кто такой Иван Христофорович? Да вы заходите, заходите, милая…
«Значит, не сюда! — сообразила она. — Ошиблась!»
Тася уже решила повернуться и бежать, но вовремя удержалась.
— Разве что на минутку. А Иван Христофорыч…
— Не бойтесь, милая, заходите! Заходите! — повторила хозяйка.
Тася вошла в избу и обомлела. За столом сидел, откинувшись на лавке, немец в расстегнутом кителе. Он дружелюбно улыбался Тасе.
— Не обращайте на этого балбеса внимания, — сказала хозяйка. — Садитесь! Этот не очень вредный, да и по-русски ни слова не разумеет…
— Нет, я пойду, — настойчиво сказала Тася. — Извините! Пойду!
Она рванулась к двери, хозяйка — за ней:
— Подожди-ка минуточку…
Хозяйка схватила что-то с печки