Телеграмма с того света стр. 2
голубой ситец над головой, мгновенно промокающий серым дождем.
Пустил из крана холодную воду и долго пил жадными глотками, будто израсходованная в телекинезе энергия иссушила, меня до костей, а водопроводная труба надо мной гудела в это время низко и печально, как фагот.
Потом включил электроплиту, насыпал в турку коричневый крошащийся порошок кофе, плеснул воды, поставил на конфорку и уселся на табурет — в полном безмыслии, законченном безмолвии чувств, — я просто ждал, когда сварится кофе, и тупо обитал в своем противном настроении.
Скрипнула дверь, и появилась Галя, со сна пухло-розовая и примятая складочками, как зефир.
— Кто это тебя поднял ни свет ни заря? — спросила она.
— Дочь моего приятеля.
— А, что хотела?
— Сообщить, что он умер…
— Ой-ей-ей! Какое несчастье! — готовно огорчилась Галя.
Она всегда была готова вместе со мной огорчиться или порадоваться. Галя готовила себя в спутницы моей жизни, и по ее представлениям спутница жизни должна всегда жить в эмоциональном резонансе со своим избранником. Время от времени она в безличных оборотах сообщала мне, что все несостоявшиеся или распавшиеся браки были нежизнеспособны из-за неумения или нежелания людей сопереживать друг другу, а Галя это умела. За нас двоих.
— Какое несчастье — повторила Галя на полтона спокойнее и на октаву печальнее, не обнаружив ответа на свою
реакцию сопереживания. Она мне хотела морально помочь, она была готова искренне огорчиться по поводу смерти неведомого ей моего приятеля, но из-за просоночной зефирной пухлости она мне была неприятна.
— Вы вместе работали? — озабоченно спросила Галя.
— Нет. Он был моим учителем.
— Учителем? — удивилась Галя. — Ты дружил со своим учителем?
— Да, я дружил со своим учителем. Тебя это удивляет?
— Нет, вообще-то я могу себе это представить, но это так редко случается.
— Наверное. Да и люди такие как Коростылев редко случаются.
— И вы с ним регулярно общались?
— Нет, нерегулярно. Несколько лет назад он уехал из Москвы.
— Почему?
— Это мне тебе объяснить трудно.
— Почему же трудно? Я, что — такая непонятливая? — постепенно раздражаясь и утрачивая готовность к сопереживанию поинтересовалась Галя.
— Нет, ты понятливая, но Коростылева ты не знала. Он мне сказал: «Я хочу жить в маленьком Рузаеве, и работать там, и знать всех, чтобы каждый вечер, когда я выхожу на прогулку, со мной поздоровалась вся улица…»
— Странная амбиция…
— Это не амбиция — ты просто Коростылева не знала.
— Он, что — был чудак?
— Может быть, это и называется — чудак. Мудрый, веселый старик…
— А она тебе не сказала, от чего он умер?
— От инфаркта, — сказал я, и в памяти резко — толчком — вдруг всплыл раздерганный треском и расстоянием голос Ларисы. «…его убили…»
Как это — убили? За что? Каким образом? Он же умер от инфаркта.
«Приезжай… если можешь, приезжай обязательно…»
Убили? Что за чепуха? Коростылев — большой старый ребенок. Детей не убивают, но дети, к счастью, не умирают от инфаркта. Как можно убить инфарктом?
— Бедный Тихонов, — сказала Галя и погладила меня по голове.
От ее руки пахло кремом «Нивея», который я ненавижу. И не люблю, когда меня гладят по голове, я весь напрягаюсь изнутри, и по спине у меня ползут мурашки. Какая-то ужасная форма добровольного рабства — я не могу собраться с духом и сказать