Темная сторона дороги стр. 3
мигнул фарами. Так и есть — бомбила ждет пассажиров, разбегающихся под июльским дождем. Я махнул рукой еще раз, и «хюндай» подъехал ближе. В стремительно надвигающихся сумерках вишневый цвет на глазах превращался в цвет запекшейся крови.
Я сел в машину, мельком взглянув на полноватого лысеющего водилу:
— На 11-ю Парковую, ближе к Щелчку, пожалуйста.
Машина тронулась и покатила по Первомайской улице по трамвайным путям. Я накинул ремень безопасности, щелкнув замком.
— Зачем пристегиваешься? — спросил бомбила. — Недалеко же.
— А у меня жена все время не пристегивается. Я ей напоминаю и сам пристегиваюсь. Вот так и привык.
Водила притормозил у пересечения с 9-й Парковой — возле метро всегда толчея.
— На 11-й налево, — напомнил я.
— Знаю.
Мы подъехали к перекрестку с 11-й Парковой и остановились на стоп-линии. За прошедшие пять минут небо плотно затянуло тучами, но уличные фонари не спешили включаться. По лобовому стеклу тихими пальцами постукивал дождь. На другой стороне перекрестка у остановки стоял трамвай. На светофоре мигал зеленый.
Было 22:10, 23 июля.
Водитель повернул налево.
* * *— А что случилось потом? — участливо спрашивает психолог.
Вопрос логичный, но ответить на него я не могу.
— Не помню.
Я зачем-то снимаю очки, и осенние листья за окном расплываются, как акварельные краски багрового цвета. Цвета крови. Интересно, где теперь очки, что были на мне в момент аварии? Мне их никто так и не вернул.
— Совсем ничего не помните? — Психолог делает пометку в блокноте.
В этом есть определенная ирония. В кино аварии всегда показывают драматично — вот на ничего не подозревающих пассажиров сбоку налетает грузовик. Машина, вылетевшая на встречную полосу, отчаянно тормозит, и визг тормозов смешивается с криками. В ожидании неизбежного удара люди закрывают лица руками.
Но это в кино. Я же просто ехал по Первомайской и болтал с водителем. А потом — без всякого перерыва — скорая помощь. Или сон о ней. Вопросы. Имя. Фамилия. Я отвечаю или нет? Я ищу телефон, но это случилось до скорой помощи. Где-то во тьме. Жена скажет мне потом, что из разбитой машины я звонил семь раз:
— Привет! Я попал в аварию. Я живой. Был пристегнут.
Она что-то отвечает, но время прыгает, как заевшая пластинка, и я звоню ей в первый раз:
— Привет! Я попал в аварию. Я живой. Был пристегнут.
— Ты мне это уже говорил, — отвечает она. Нет, не отвечает. Не успевает ответить, потому что время снова прыгает, я сбрасываю звонок и звоню ей в первый раз.
Потом я своими глазами видел распечатку от сотового оператора. Семь звонков, каждый длительностью секунд по десять. Семь раз отмеренная и один
раз отрезанная реальность. Провал во времени, и вот я уже на каталке в больничном коридоре. Ночь пепельного цвета. Только в больничных коридорах ночь бывает такого особенного оттенка.
Я поворачиваю голову и вижу рядом еще одну каталку. На ней лежит девушка.
— Я из другой машины, — говорит она. — В джипе нас было четверо.
Ага. Значит, джип…
* * *— Ну сами смотрите, — лейтенант раскатывает передо мной длинную полосу миллиметровой бумаги; я уже и не помню, когда в последний раз видел такую. На бумаге — Первомайская улица в миниатюре. Под линейку прочерчены тротуары, выделены остановки, указаны номера домов. Два маленьких прямоугольника у обочины. Стрелочками подписаны расстояния. Вот