Тень каравеллы стр. 118
свою удочку (не снимая мухи с булавки) и зашагала впереди меня.
Во дворе я сдал ее Дыркнабу, который и вправду уже беспокоился.
— Выдеру, — жалобно сказал он. — А ну, дай сюда ремень!
Но Манярка ускакала как коза.
Под вечер Дыркнаб вызвал меня на крыльцо. Манярка была с ним рядом.
— Ты ей обещал удочку сделать?
— Ну и что? — сказал я. — Она никак домой не шла.
— Вот, видали! — в сердцах сказал Дыркнаб. — А теперь она от меня не отлипает: почему ты удочку не делаешь?
— Она чья сестра? — взъелся я. — Моя? Она твоя сестра! Ты и делай!
Дыркнаб тоже разозлился:
— А она не хочет! Понятно? Хочет, чтобы ты!
Видали фокусы?
— Ты ее спроси, не хочет ли она по шее.
Манярка молча смотрела на меня и слушала. Серьезная такая. Когда я сказал про шею, она повернулась и зашагала прочь. Потом остановилась. Вернулась, не глядя на меня. Сняла мой ремень, положила на крыльцо и снова пошла от нас.
Что тут будешь делать? Нельзя же, чтобы человек вот так уходил.
— Постой, ты, — сказал я.
Пришлось искать подходящий прут для удилища. Нашел. Но нужную нитку отыскать не смог и сделал леску из шпагата.
— Зачем такая толстая? — недовольно спросила Манярка.
— А если большая щука попадется?
— Тогда крючок тоже большой надо.
— Крючок — завтра. Проволоку найду и сделаю.
— Ладно, — снисходительно сказала она и убежала, оглядываясь.
Поздно вечером, когда я, набегавшись, уже собирался спать, мама сообщила:
— Там тебя барышня спрашивает.
— Кто? Майка, что ли?
— Не Майка. Маня.
— Маня?.. Ах, Манярка! Ну что ей опять надо?
Она стояла у крыльца с моей «удочкой».
— Маняра! Ты чего не спишь? Ну, Славка намылит тебе шею!
— Не намылит, — отмахнулась она. И, встав на цыпочки,
зашептала мне в ухо: — Владька, а можно, чтобы это была не удочка, а кнут? Все равно ведь крючка нету, а только палка с веревкой. Можно?
Ну смех, да и только! Шепчет, будто какая-то тайна у нее.
— Зачем тебе кнут? — спросил я громко.
Она смутилась.
— Играть… Как будто в цирке. С лошадями. Учить их прыгать.
Понятно. Она видела цирковую афишу. В открытие цирка уже никто не верил, но афиши время от времени появлялись, и на одной из них был нарисован худой дрессировщик во фраке, цилиндре и с длинным кнутом. У этого кнута было какое-то трудное название. Мама говорила, да я забыл. По сторонам от дрессировщика стояли, вздыбившись, красивые лошади с перьями на головах.
Мне эта афиша не нравилась. Я не любил, когда мучили животных, а этот дядька в цилиндре был определенно мучителем: вон какой хлыст!
— Во-первых, — строго сказал я, — надо говорить не «лошадями», а «лошадьми». А во-вторых, бить лошадей кнутом — это свинство. Дай-ка я тебе врежу! Понравится тебе?
Манярка насупилась:
— А чего… А как их тогда учить?
— По-хорошему, вот как.
Ей, наверно, стало неловко, и она сказала обидчиво:
— Будто ты лучше всех знаешь… У тебя, что ли, есть лошадь?
И