Тень каравеллы стр. 148
известка.
Я трус, трус! Трус!! Так мне и надо!
Где синий ветер встает…Я просидел дома до прихода мамы.
— Странно, — заметила она. — Что это ты не гуляешь? И кислый. Натворил что-нибудь?
— Ничего.
— Ну и прекрасно.
Мы поужинали. Потом мама переоделась. Она надела синее шелковое платье. Это платье мне нравилось. Мама в нем делалась очень молодой и красивой. И веселой. Но я не любил все-таки, когда это платье появлялось на свет. Значит, мама куда-то собралась, и ее весь вечер не будет дома.
— Мам, ты куда?
— Батюшки! Ты что, маленький? Будешь плакать: «Мама, не уходи»?
— Не буду я плакать, — сказал я, надувшись. — Просто сидеть одному неохота.
— Не сиди. Погуляй. Все равно ведь каждый вечер бегаешь.
Ага, «погуляй»! Если бы она знала!
— Надоело мне гулять.
— Владик, ну что за капризы! Сегодня симфонический концерт в городском саду. Это бывает раз в несколько лет. Неужели я не могу послушать?
— А я?
— Что «а я»?
— Тоже хочу на концерт, — уцепился я. Это было все-таки лучше, чем сидеть дома.
— Ты серьезно? Это ведь не кино.
— Ну и что! Кино я видел, а концерты ни разу.
— Ладно… — сказала мама. — Куда тебя девать.
Она дала мне белую рубашку, новые штаны (те, которые сшила из обрезков американских брюк), расчесала на косой пробор мои космы (я терпел) и сказала:
— Оказывается, иногда ты можешь выглядеть вполне прилично… А хочешь, я сделаю тебе черный бантик на шею? С белой рубашкой будет очень красиво.
Я со сдержанным негодованием выразил свое отношение к бантикам. Мама заметила, что я все-таки чудовище, и мы пошли в сад.
У ворот сада нам повстречался высокий мужчина в глухом кителе, с флажком на фуражке. Флажок был белый с зеленой каймой. Мужчина вежливо поздоровался с мамой.
— Добрый вечер, Сергей Эдуардович, — сказала мама, и мы пошли рядом.
Сначала — молча. Мама шла опустив голову. Сергей Эдуардович поглядывал на меня. А я — на него. Меня интересовала фуражка.
— В отделе прочитали ваш очерк, — сказала мама. — Всем нравится. Только… понимаете, газетный объем… Как-то надо сократить материал. Хотя и жаль.
— Сокращу, — поспешно согласился Сергей Эдуардович. — Чего там жалеть? Не в этом дело… — Он помолчал и неожиданно признался: — С тридцать шестого года не слышал симфонического оркестра…
И опять они с мамой замолчали.
— А почему у вас фуражка морская, а на флажке самолет? — спросил я.
Он, по-моему, обрадовался вопросу. Быстро снял и протянул фуражку:
— Это не самолет, а перекрещенные рыбы. Я — рыбник. Промысловик. Понимаешь?
Я кивнул. Голова у него была с длинными залысинами, а лицо сухое, морщинистое и все-таки доброе. А на руке не хватало двух пальцев.
Сергей Эдуардович взял фуражку и пошел покупать билеты.
— Ему пальцы снарядом оторвало? — спросил я.
— Нет, — сказала мама. — Он не был на войне. Пальцы он отморозил.
— А-а… — протянул я с разочарованием.
— Дурачок, — сказала мама. — Этот человек перенес столько… Он много лет работал на Севере.