Тень каравеллы стр. 154
как досталось ему!
Это почему-то маму не обрадовало.
— Во что превратил одежду… Убирайся в угол! Вон туда, за шкаф. Видеть тебя не желаю.
Но даже это унижение не сломило меня. Оттуда, из темного угла, я известил маму, что «завтра этот гад получит еще больше».
— Да что вы не поделили? Можешь ты объяснить в конце концов?
— А чего он… Я его, что ли, трогал когда-нибудь? Он сам все лез… Дурак. Думал, что я все еще его боюсь… — Я потихоньку вышел из угла. — Мам… Ты помнишь, как играл оркестр, да? Когда трубы в самом конце играют… Помнишь?
Мама с полминуты молча смотрела на меня.
— Это называется «аллегро виваче»… Иди сюда, покажи плечо. И перед следующим поединком, прошу тебя, надевай старые штаны и рубашку.
Ночью в реку вошла эскадра.
Берега были совсем черными, и редко-редко мерцали на них огоньки. Небо и вода были светлее, в них еще не погас отблеск заката. В синеве висел месяц. Он отражался в реке золотыми чешуйками. Закрывая эти чешуйки и береговые огни, проходили темные корабли.
Был торжественным и бесшумным их медленный ход. Чуть заметный ветер не трогал складки на парусах и длинные повисшие флаги. Желтым светом горели над ахтерштевнями старинные фонари. И лежала ясная тишина, только ветки прибрежных кустов заскребли однажды о борт подошедшего вплотную высокого брига.
Я стоял высоко на обрыве. Очень широкая лестница убегала к воде — целый каскад беспорядочных ступеней. Прохладный воздух поднимался от реки и вместе с привычными запахами сырого песка и трав доносил запах влажных парусов и смоленых канатов.
Прозвучала чистая струна. И тут же из темной толпы кораблей вышел и двинулся к берегу парусник с крутыми бортами и высокой кормой.
Я долго-долго бежал ему навстречу. Мимо громадных ржавых якорей, мимо старых пушек, тут и там разбросанных на ступенях. Звонко, как выстрелы, щелкали на камнях мои подошвы. Но сквозь это щелканье и шелест ветра в ушах я услышал, как заскрипел о каменный причал борт Каравеллы.
Тогда я замедлил бег. Остановился. Неспокойно стукало сердце.
Кто-то шел навстречу. Я еще не видел лица. Но я уже знал, что это Павлик.
«А, ты здесь, — сказал он из сумерек. — Хорошо, что пришел».
«Да, — сказал я. — Павлик! А это наша Каравелла?»
«Ты все еще боишься Тольку?» — спросил он.
«Нет, — сказал я. — Ну, ты же знаешь, что нет».
«И ничего не боишься?»
Я молчал. Я многого боялся. Трескучих молний, кусачих пчел, насмешек, торговца, у которого украл подшипник. Боялся, что заболеет мама…
Правда, я не боялся уже ночной темноты, самых злых собак и высоких откосов, с которых не каждый решится съехать на лыжах…
«Павлик, — сказал я, — помнишь, я был еще маленький, и мне было страшно одному по вечерам, и я ревел, когда на меня кидался Марсик Вовки Сазанова, но мы все равно плавали вместе. И ты не говорил, что я трус».
«Разве я говорю, что ты трус?» — ласково сказал он.
«Значит, ты возьмешь меня на Каравеллу?»
Я увидел сквозь сумрак, что он опустил глаза.
«Пока еще нельзя…»
Нельзя. Я так и знал, что он