Тень каравеллы стр. 157
была серьезная угроза.
На реке нас терзал голод. Принесенный хлеб мы съедали быстро, и скоро мне начинало казаться, что желудок совершенно пуст и стенки его со скрипом трутся друг о друга, как мокрая резина. Остальные тоже мечтали хотя бы о сухой корочке. Тогда Левка с хитрым видом исчезал. Недалеко от речного обрыва стоял приземистый кирпичный дом, окруженный клубами удивительно вкусного запаха. Это был пирожковый цех, где работала Левкина мать. Левка скоро возвращался. Обеими руками он нес драную свою пилотку, и она была доверху нагружена золотистыми пирожками с ливером.
Пирожки были бракованные: когда их жарили, они лопнули по шву и не годились для продажи. Да нам-то что! Мы плясали от нетерпения, пока Дыркнаб считал и делил их. Обычно доставалось по пирожку на брата, а каждый мог слопать, наверно, по два десятка. Но все-таки это было подкреплением для желудков.
И вот Левка пригрозил прекратить снабжение пирожками!
Но Дыркнаб не дрогнул перед такой угрозой.
— Ну и подавись ими! — презрительно сказал он. — А еще закуришь — напинаю…
И он точно назвал место, по которому «напинает» злосчастного Левку.
— Нахал ты, Славка, — сказала Майка. — Хоть бы девочек постеснялся.
— Ладно, не помрете, — проворчал Дыркнаб.
Впрочем, сам он покуривал. Тайком от всех. Это нам под секретом поведала Славкина сестра Манька.
Мы ее звали Маняркой. Была она маленькая, костлявая, большеротая. Смешная такая. Очень похожая на Славку, только не рыжая, а темная и курчавая. Бегала она всегда в одном и том же синем платьице, похожем на мальчишечью рубашку. Иногда, чтобы ловчее было прыгать и носиться, она заправляла платьице в трусики, тоже мальчишечьи — с красными генеральскими лампасами, и делалась совсем как чумазый, давно не стриженный пацаненок. Дыркнаб часто брал ее с нами на реку. Говорил сердито:
— Оставь ее одну дома, так она там наделает делов. Спокойнее, когда на глазах.
Мы не спорили. Манярка не мешала. Она караулила одежду, пока мы купались или играли в зарослях на обрыве. Потом Дыркнаб разрешал ей поплескаться у берега.
Часто Манярка из щепок и прошлогоднего бурьяна разводила в сторонке костер и пекла картошку. Одну-две картофелины, которые приносила с собой. Когда картошка была готова, Манярка торопливо съедала ее, даже не очистив. Рот у нее всегда был перемазан сажей. Мы не просили Манярку поделиться — знали, что она голоднее всех.
— Всегда жрать хочет, — жаловался Дыркнаб. — Они, малявки, все такие. Потому что им расти надо больше других. — И он, ворча, отламывал для нее половину своего
пирожка.
Манярка любила слушать наши серьезные разговоры. Сама она не говорила, только иногда, если было что-то непонятно, быстро спрашивала:
— Чиво говоришь?
— Не суйся, когда старшие разговаривают, — отвечал Славка.
— Не рычи на нее, — заступалась Майка. Девчонки всегда заступаются друг за друга, особенно если их всего двое в мальчишечьей компании.
Майка всегда была с нами. Как-то незаметно она со всеми подружилась. И со мной. Можно было теперь приходить к ней когда хочешь, качаться вдвоем на качелях, которые смастерил дед, до обалдения играть в «чапаевцев» или обливать друг друга из садового шланга. Правда, времени для этого почти не