Тень каравеллы стр. 30
Павлик. — Она же со мной была. До самой станции, до вагона. А ты думал, я никому, что ли, не сказал?
Такой был ветер в ту ночь… Наверно, раз в сто лет бывает такой ветер. С ног сбивал. А я шел. Я шел, чтобы правду узнать, а она…
— Что же она мне наврала? Я же ночью нарочно ходил…
— Она не виновата. Я ей велел два дня никому не говорить.
— И мне?
— Я ей просто сказал: «Никому». Ну, Владька, некогда же было!
— «Некогда»… — сказал я. — Ей, значит, можно было знать, а мне нельзя, да?
— Тебе же лучше. Тут бы из тебя все жилы вымотали: как, да что, да не знаешь ли… А так ты и по правде ничего не знал.
— Думаешь, проболтался бы, да?
(Конечно, молчать было бы трудно, когда видишь, как убивается Пашкина мать. Но он-то этого не знал. Как он смел во мне сомневаться?)
— Врешь ты, — сказал я. — Ты нарочно велел не говорить мне. Скажешь, не нарочно? Ну, скажи «честное морское».
Он молчал.
— Я тебе всегда все говорил, — с горечью сказал я. — А ты…
— «Всегда»… Что ты мне говорил?
— Все говорил! Как
в ручей в овраге провалился, говорил! И как два патрона нашел! И как в тетрадке «кол» соскоблил, и как…
Я вдруг замолчал. Да, я открывал ему все свои тайны, но что это были за тайны! Подумаешь, «кол» в тетрадке…
Ну, а разве я виноват, что большой тайны у меня никогда не было? Разве бы я скрыл?
Мы оба читали одни и те же книжки — про людей, откровенных и надежных, как сталь. Мы оба знали одни и те же законы верности и чести. Оба знали, что в друзьях не сомневаются, не лгут, не предают их. Он нарушил закон.
— Предатель, — сказал я. И это был конец.
— Кого я предал? — спросил Пашка и, шевельнув ногой, сжал зубы. Наверно, от боли.
— Сам знаешь кого. Конечно, не ее, Милочку свою. Целуйся теперь с ней, с невестой…
— Заткнись, — внушительно посоветовал Павлик. — Думаешь, если нога болит, так я не встану?
— Встань, — сказал я и ощутил прилив ясного бесстрашия. Обида заливала меня. — Ну, встань, я не убегу. Не бойся, я маленький. Стукнуть можно, сколько хочешь. Думаешь, я тогда не скажу, что ты предатель?
— Слезки уже капают, — мрачно заметил Павлик. — Нюня. Правильно, что она не сказала тебе.
Слезы еще не капали, но были уже близко. Чтобы он не видел их, я ушел, захлопнув дверь, которую потом не открывал ни разу.
ОдинС этого дня мы стали жить порознь.
Каравелла больше не уходила в опасные плавания. Видимо, навсегда она осталась в скучной болотистой лагуне. Обрастали тягучими лианами мачты, ветшали паруса. Киль покрывался наростами из ракушек. Днище точили морские черви торадо.
Милка больше не приходила к Павлику. Может быть, он и с ней поссорился?
От скуки я взялся за Милкину книжку и прочитал всю. «Дюймовочка» мне не понравилась. А «Оловянный солдатик» понравился. Это была смелая сказка,