Тени надежд стр. 420
и, схватив за шеи сразу двоих, треснул их головами друг о друга. Еще одного заколол Неандр, с остальными быстро расправился Андроклид.
– Надо уходить, – приказал Эвмен, – мы шумели, как толпа афинских голодранцев на Пниксе. Сейчас тут вся Додона будет.
– Куда уходить? А Клеопатра? – воскликнул Андроклид, – я не могу ее бросить.
Эвмен заскрипел зубами.
"Спаси... Моего сына... И Клеопатру..."
Спасать царицу – сложить голову, ничего не добившись. Тогда и мальчик останется в руках Эакида. Какую судьбу сын Ариббы измыслил для него?
Кардиец не знал, что одним из ликурговых условий оставления Эпира в покое было "пресечение рода македонского ублюдка".
– Дабы ни одна тварь в будущем не могла заявить, что в жилах ее течет кровь Аргеадов, – наставлял сына Ариббы Ликург.
Эвмен не знал и того, что в эту самую минуту Эакид, дабы унять дрожь в руках, допивал четвертый кувшин вина, отчего руки дрожали еще сильнее. Аэроп жег усадьбы верных Александру знатных молоссов и отсутствовал в Додоне. Только поэтому беглецы были еще живы.
Неоптолем, сидевший на руках у Дейпилы, испуганно ревел. Дейпила гладила его по голове, пыталась что-то говорить, даже напевать, но у нее самой стучали зубы от страха.
– Мы не сможем спасти обоих. Мальчик важнее, – сказал Эвмен.
Семь слов. Семь ножей в сердце.
– Идите! – распорядился Андроклид, – я попробую вызволить царицу.
– Нет! – резко возразил Гиппий, – я пока еще старший телохранитель!
С этими словами он повернулся и побежал прочь, на женскую половину дворца.
– Уходим, – приказал Эвмен, – Неандр, понесешь мальчика. Андроклид, поможешь кормилице.
– Куда? – буркнул Андроклид, – какой дурак в этом мире приютит Неоптолема?
– Дураки всегда найдутся, – возразил Эвмен, – нам бы только до Апса добраться.
– В Иллирию? – удивленно спросил Неандр.
Эвмен кивнул.
– Где щенок?!
Эакид напоминал сейчас пьяного сатира. Лицо его раскраснелось, борода топорщилась, волосы спутаны, а дорогой хитон измят. Сына Ариббы изрядно штормило.
– Слюни подбери, – голос Олимпиады оставался твердым и холодным, как сталь, хотя казалось, вся кровь ее отхлынула от лица.
Царица-мать сидела в кресле. Ноги не держали. В углу комнаты на полу сжалась в комочек Клеопатра. Ее плечи вздрагивали в беззвучных рыданиях.
– Ты как гвришь со мной... змея?! – язык Эакида заплетался, безумные глаза метались по сторонам, – я, царь Эпира!
– Я не вижу перед собой царя, – спокойно ответила Олимпиада, – только пьяную скотину.
– Ах ты, шлюха! – Эакид хлестко наотмашь ударил царицу-мать по лицу, – блудливая вакханка!
Та сжала зубы, но не издала ни звука.
– Это все ты, пганая тварь! – бесновался Эакид, – ты здурила голву своему хромому! Или правду гворили, что у него крепче стоял на твоего смаз... смазли... ик... да твою за ногу... смазливого братца, чем на тебя? Я царь, по наслецт... по праву! Я! Я! Я!
Эакид бил себя кулаком в грудь, отчего раскачивался еще сильнее.
– Пошел вон, ублюдок, – процедила Олимпиада.
– Да я тебя... – начал Эакид.
Не закончил. За дверью послышались крики.
– Что там?! – повернулся сын Ариббы.
В дверь словно