Теория невероятности. Золотой дождь стр. 24
я ни фига. Учусь-учусь — и все ни фига… Ну, теперь буду читать только нужное. К черту всякую технику!
— Не смей, — говорит Катарина и поворачивает ко мне лицо. — Если ты меня… уважаешь, не смей!
Лицо Катарины очень близко от моего лица, и мне трудно управлять велосипедом.
— Ты очень много знаешь, — говорит Катарина. — Это я ни… ни фига не знаю…
Вы бы послушали, как она осваивала новые слова. Помереть можно, до чего у нее это здорово получалось.
— Тебя даже ученый профессор знает, — говорит она.
— Владимир Дмитриевич? Это он отца знает.
— Ну и что же? Раньше отца, теперь тебя. Он же тебя хвалил, думаешь, я не знаю? Если б не ты, я бы радисткой не стала… второго класса.
— Радисткой, — говорю я. — Это для детей. Она сразу отворачивается.
— Все где-нибудь участвовали, — говорю я. — Видели стоящую жизнь. Один только я как пентюх.
Я перестаю вертеть педали, гора окончилась, и начинается спуск.
Велосипед набирает ход.
— Знаешь, как я тебе завидую… — говорит Катарина. — Эх, ты!
— Прости меня, — говорю я привычно. — Я дурак.
Мы мчимся под гору по ровному Измайловскому шоссе, которое, вообще-то говоря, называется шоссе Энтузиастов. Деревья и зеленые заборы дач проносятся мимо, сливаясь в мутную полосу.
— Я тебя люблю, — говорю я. — А ты? Шоссе летит на нас серой лентой.
— А ты?… — говорю я.
Волосы Катарины отдувает ветром мне в лицо, и я плохо вижу.
Она слышит над ухом мое тяжелое дыхание и делает движение соскочить с велосипеда. Но она сидит в кольце моих рук, лежащих на руле. Руль начинает вихлять, и объятие становится сильнее. Впереди показываются ребята и девочки, стоящие у дороги.
— А ты… — говорю я, — скорей…
Катарина дрожит и нащупывает носком туфельки переднюю вилку.
«Дзинь» — вылетают четыре спицы. Я жму на тормоз. Велосипед останавливается на самом краю кювета. Я отпускаю руки, и она соскальзывает на землю. Мы стоим, тяжело дыша и не глядя друг на друга.
Подбегают ребята.
— С ума сошли! — кричат они. — Чуть не расшиблись!
Девочки окружают Катарину. Парень наклоняется к колесу.
— Четыре спицы, — говорит он. — Теперь не поездишь. У тебя что, тормоз отказал?
— Да, — говорю я.
Постепенно страсти утихают, и мы все движемся по дорожке, ведя в руках велосипеды.
Мы с Катариной идем последними. Некоторое время мы молчим.
— Ты мне ничего не сказала, — наконец говорю я.
— Я тебе потом скажу.
— Когда?
— Приходи сегодня вечером к нам, —
говорит Катарина.
Краус открыл дверь и увидел меня, нарядного и приглаженного.
— А-а, — сказал он, — это ты…
— Здравствуйте.
— Здравствуй.
Я протягиваю руку. Краус пожимает ее. Я напряжен, взволнован и поэтому не замечаю сдержанности Крауса. Я вхожу в комнату и вглядываюсь.
— А Катарина где?
— У себя, — говорит Краус. — Погоди… Опять раздается звонок в дверь, и Краус идет открывать.
Оставшись один, я отворяю дверь в соседнюю комнату и останавливаюсь на пороге.
Катарина в новом платье, в туфлях на высоком каблуке поправляет шелковый чулок на высокой ноге. Она быстро поднимает голову, и две секунды мы смотрим друг на друга. Потом