Библиотека

Теория невероятности. Золотой дождь стр. 62

Размер шрифта
-
+
Тема

лицо ее прекрасно, и мне не надо для этого никаких доводов… Ведь если бы я нарисовал ее лицо — любой бы сказал, что она прекрасна… Я просто рисовать не умею, я же пытался это сделать утром…

Я подскочил.

Перед моими глазами медленно проплыла великая схема, которую закрывало неумело нарисованное девичье лицо. И в рисунке все было ужасно, кроме выражения рта с загибающимися вверх уголками — усмешка жизни над недогадливостью людей. Две схемы, одна на другой, но в них было больше правды, чем во всех изображениях, которые я рисовал за всю свою жизнь.

Истина поправками не добывается. Истина — это скачок.

…Вот она, вероятность чуда, сделанная человеческой рукой!

Я понял. Произошло. Я опять человек. Жизнь продолжается, товарищи!

Я осторожно опустил руку в карман пиджака… Даже не руку, а кончики пальцев. И они у меня сразу заледенели. Карман был пуст. Блокнота в нем не оказалось.

Я почувствовал состояние, близкое к обмороку. Потерял. Украли! — вскрикнуло все во мне.

И тут же успокоился. Передо мной стояла Катя. Я тут же вспомнил, что блокнот с утренними записями я отдал Ржановскому, когда он меня погнал на Благушу.

— Катя, — говорю я, — идемте скорей. Я вас домой провожу.

— Подождите, — говорит Катя, и я не узнаю ее голоса, глухого, немного хриплого, взрослого голоса. — Одну секунду. Ваша фамилия Аносов? Алеша Аносов? Да, конечно, Аносов!

— Да, конечно, Аносов, — повторяю я.

— Вот, — говорит она и протягивает мне нечто, и я сразу узнаю это нечто.

Это деревянный конь.

Катя опускается на скамью, и кладет руки на колени, и сидит смирно.

— Откуда у вас эта игрушка? — говорю я.

Все начинает мчаться, как при ускоренной киносъемке.

— Катя, вы слышите!…

Видимо, рано я успокоился. Она не отвечает.

Я наклоняюсь к ней.

— Шура-певица, — говорит она, — это моя мама… Александра Николаевна.

— Что? — спрашиваю я, когда и так

все ясно.

— Шура-певица — моя мама… Я родилась в тридцать девятом году, — говорит она. Тишина.

— Этого не может быть, — произношу я' наконец. — Вы внучка деда Филиппова? Правнучка…

— Да.

— Что же вы все время молчали? Вы же все знали! — почти кричу я.

— Я ничего не знала из прошлого… ничего, — говорит она с отчаянием.

Мы молча смотрим друг на друга. Я вытираю лоб. Жарко.

— Катенька, — говорю я и беру ее за руки. Она так волнуется, что не может смотреть на меня и отворачивает голову. Похоже, что сейчас решается наша судьба.

— Так не бывает, — говорит она, не глядя. Вдалеке показывается троллейбус.

— Сейчас… сейчас, — говорит Катя, вырывает руки и бежит к троллейбусу.

Троллейбус приближается. Перед самым его носом она поскользнулась.

— Осторожней! — кричу я и кидаюсь за ней вслед.

Катя выпрямилась и перебежала дорогу перед самым передним буфером.

Троллейбус проехал, шипя и позванивая. В окнах ругались кондуктор и водитель. Я перебежал улицу и увидел Катю, которая лежала на куче каких-то стружек возле молочного магазина. Я наклонился над ней.

— Вставайте, — сказал я, — вставайте. Я протянул ей руку, и она поднялась.

— Ой!… — сказала она испуганно и радостно и опустилась на стружки. — Не могу идти…

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.