The Raven / Ворон стр. 136
и английские журналы и газеты без конца его перепечатывали, появились многочисленные подражания и даже пародии. До этого момента Эдгар По, уже двадцать лет писавший стихи, был известен как журналист, редактор и литературный критик. Теперь Америка признала его как поэта. В глазах читателей сделался «тот самый По, который сочинил „Ворона“».
Смерть прекрасной молодой женщины и связанные с этим переживания героя (или поэта) – один из постоянных мотивов в поэзии Эдгара По. «Ворон» знаменует решительную перемену в разработке указанного мотива. Никогда, ни в одном из предшествующих стихотворений поэт не демонстрировал столь жестокого страдания, причиняемого воспоминаниями об умершей возлюбленной. Чтобы оценить характер и природу сдвига, следует сосредоточиться на трех содержательных элементах, определяющих «эффект» подобного рода стихотворений. Мы имеем в виду образ умершей возлюбленной, воспоминание о ней и размышление о смерти. Образ возлюбленной в ранней лирике По наделен, как правило, именем и некоторыми чертами внешности. Вместе с тем он – условен. Не случайно установление прообраза поэтических «героинь» – хлопотное занятие, требующее обращения к свидетельствам современников, переписке Эдгара По и т. п. (Альбомные стихи, разумеется, не в счет.) Соответственно и тоска поэта, вызываемая воспоминаниями, носит условно-поэтический характер, а сами воспоминания лишены трагической безысходности. Все это связано с не вполне сформировавшимися, нередко фантастическими представлениями молодого По о смерти и «посмертном бытии». В его сознании, отказавшемся принять окончательность смертного небытия, смешивались христианские, мусульманские и буддийские мифы, новомодные «открытия» в сфере психофизиологии и собственные дерзкие, хоть и безосновательные домыслы. Во всех вариантах, с какими мы встречаемся в стихотворениях По, фундаментальная идея – неокончательность смерти. Иногда это «посюстороннее» функционирование сознания умершей героини, которая продолжает «ощущать» реальность, хотя и другими, неизвестными нам органами чувств; иногда – сверхъестественное бытие «души», продолжающееся столько, сколько умершую помнят живые; иногда гранью между жизнью и смертью предстает не смертный час, а момент захоронения… Но в любом случае смерть мыслится как переход в иное состояние, а не как полное и окончательное исчезновение. Все это, вместе взятое, превращает смерть возлюбленной в «поэтический сюжет», рождающий разнообразные эмоции, но не трагическое отчаяние.
В «Вороне» читатель сталкивается с принципиально иной ситуацией. Здесь умершая возлюбленная – образ, не имеющий наполнения. Мы не знаем о ней ничего, даже ее имени, Линор – это имя, которое ей дали ангелы. Она всего лишь знак, расшифровать который поэт не может или не хочет. Мучительные страдания, переживаемые героем, вызваны не памятью об умершей возлюбленной, а невозможностью ее позабыть. Зачем же надо непременно ее позабыть? Из чего хлопочут Серафим, Ворон, лирический герой и сам Господь Бог?
Герой задает ворону
вопрос: встретит ли он когда-нибудь «там» свою возлюбленную? Поскольку в стихотворении фигурируют небеса, ангелы, давшие ей имя Линор, Серафим, Галаадские горы и т. д., ответ напрашивается как будто бы сам собой: да! Однако такой ответ – самообман. Герой знает истину, а Ворон ее произносит: «Никогда!» Воспоминания оттого и мучительны, что в них нет надежды. И не напрасно герой алчет «непентес» – напитка забвения.
Слово nevermore производило на читателей столь сильное впечатление потому, что в контексте стихотворения имело смысл ужасный и по тем временам крамольный. Оно «отменяло» потусторонний мир и бессмертие души.
Оно делало смерть не только непостижимой и загадочной, но окончательной и бесповоротной. За