То, что было вчера стр. 122
не похожи. Я уже знаю разных воробьев и разных синиц. Из синиц, самых приятных моему сердцу, я выделяю синичек. Может быть, и нет такого понятия, но синичка для меня ближе, чем просто синица.
А проверяется все очень просто, по-человечески, на деле.
Забыл или не успел посыпать корм, одни птицы в окно долбят:
— Давай, мол, давай!
Другие — в сторонке, только смотрят на меня:
— Дашь или не дашь?
А тут еще и борьба между ними, и включаются в эту борьбу не только они, по характеру различные, а и другие птицы — голуби, галки, вороны, чайки, пугающие всех…
* * *Тук-тук-тук!
Синичка робко — тук-тук — стучит в окно.
«Что ж ты, дескать, вчера и позавчера меня кормил, а сегодня забыл? Или эти самые воробьи все съели? Тогда извини, пожалуйста! Ты не знаешь, какие они нахалы, а уж я-то, поверь, знаю. Второй год живу с людьми».
Эта синичка славная. Моя приятельница. И хорошо, что рядом с ней на балконе сейчас никого.
Но у меня нет хлеба.
Есть конфеты. Последние, что вчера гости не съели.
Я открываю окно, шуршу бумажкой и разламываю руками конфету, как могу мельче:
— Подожди, подожди, сейчас. Не сердись, что более вкусного нет.
Синичка сидит на краю балкона, но в отдалении от моего окна и я понимаю ее: «А мало ли что! Вдруг этот дядя, как тот воробей. Чуть ли не в любви признавался, а когда еду увидел, отпихнул, клюнул, да так больно…»
Я это видел. Конечно, синичке сейчас бы кусочек колбаски с жирком! Но есть только конфеты.
Синичка от волнения чистит перышки — желтые, белые — и даже черную головку и смотрит бусельными глазами то на меня, то по сторонам.
Дешевая конфета разломлена, рассыпана:
— Ну, давай!
Окно я закрываю, чтобы не смутить синичку, и она, озираясь, бросается и начинает клевать.
А у меня тут — сомнение. Смотрю на нее, и она не пугается, видя меня рядом, из-за окна, но вроде не та это синичка, которую я кормил вчера…
* * *Вчера на балконе моем было действо, целое представление, которое, пожалуй, редко увидишь.
Рано проснулся, рано зажег свет в своей комнате и, не зная, что делать до завтрака, а завтракать раньше восьми не пойдешь, стал бродить из угла в угол.
Чуть-чуть светало. По осени так и должно быть. Темнеет теперь рано, а светлеет поздно.
Старый московский водохлеб, я взял термос с чаем, потом вспомнил, что есть у меня колбаса и хлеб, перекусил, и тут начался рассвет. Выбралось
солнце из-за облаков и осветило окно, и появились птицы — сначала воробьи, а потом милые моему сердцу синицы.
Я положил им все, что мог: и хлебные крошки, и мелко разрезанные кусочки колбасы, — и где-то минут через десять началось представление.
На балкон слетелись синицы разные, воробьи разные, один голубь и одна сорока. Все были очень осторожны, в ожидании завтрака, пока не двигались, но стоило одной из птиц чуть шевельнуться, как все другие бросались на нее. То такой птицей была глупая синица, то воробей, то голубь, а то даже сорока. Еда была рядом, и борьба шла вокруг еды, но, и взлетая после очередной