То, что было вчера стр. 135
Сама Лида почему-то была на стороне отца. Она никогда бы не призналась даже самой себе в этом, но она больше была привязана к отцу, чем к матери. Может, потому, что реже видела его.
Так думала Лида. И раньше, наверно, так, и сейчас, в это лето, когда с ними не было отца и когда мать ждала от него писем, как сегодня, а письмо не пришло, и она нервничала, не находила себе места и без конца шелестела газетами…
Лида привыкла, что пол в комнате всегда был подметен. Сегодня мать не подмела пол. Лида привыкла, что печка всегда была протоплена. Сегодня в комнате было зябко и потому неуютно, сыро и мрачно. Лида привыкла, что они всегда в одно время завтракали и обедали, ужинали и пили чай. Сегодня прошло уже полдня, а они так и не позавтракали.
Мать листала газеты, а Лиде хотелось есть. Мать куталась в платок, а Лиде тоже было холодно, но она ни во что не куталась. Мать прислушивалась к шуму каждой проходящей мимо машины, а Лида почему-то сердилась. Может, потому, что на улице дождь. Может, потому, что где-то так настырно каркали вороны и лаяли собаки. Может, потому, что ей просто хотелось есть и вообще все сегодня на даче было
не так, как всегда. А может, потому, что не хотелось, чтоб мать сердилась на отца. В конце концов, у него же какие-то свои важные дела, и что, если он не может звонить и написать письмо вовремя?..
Лида ходила-бродила вокруг матери, не зная, чем заняться, как вести себя, и вдруг спросила:
— Злишься, да?
Лида сама злилась.
Валентина Михайловна не очень поняла ее слова и безразлично переспросила:
— Ты что-то сказала, Лидушка?
За окном капал дождь — кап-кап-кап, — тихий, успокаивающий. По листьям бузины и рябины. По крапиве и малине. По траве и земле. И конечно, по елям и соснам. И над головой глухо и равномерно капал дождь — кап-кап-кап, — это по крыше.
И Лида слышала все это. Так же слышала, как и тишину, стоявшую за окнами дачи, и близкий шум поездов на станции.
И все равно она, не понимая самое себя, повторила:
— Зачем ты злишься на него? На папу. Ну не написал, ну не позвонил! И что? Что может случиться? Все равно же с ним ничего не случится.
Валентина Михайловна вздрогнула, сбросила с плеч платок.
— Что ты говоришь? Ты понимаешь, что ты говоришь?! Ведь, казалось бы, не маленькая уже! Пятнадцать лет! Злишься! На тебя я могу и имею право злиться — это да! Я сегодня отвратно чувствую себя, а ты не понимаешь этого, не видишь. Хотя бы занялась чем! Печь растопила, завтрак приготовила, пол подмела. Прав отец: странное Вы поколение… Злюсь!.. Будешь злиться!..
— Я не про себя, про папу говорю, — сказала Лида, удивляясь. — Почему ты на меня кричишь? Я про пану говорю, понимаешь? Зачем ты на него, ну, сердишься?..
Кажется, Валентина Михайловна совладала с собой:
— Не кричу я на тебя, доченька, пойми! А на папу? Разве я сержусь? Писем нет, волнуюсь. Неужели ты, в конце концов, не понимаешь: ведь он там, где идет война! Настоящая война!
* * *Лапы елей мерно покачиваются. И