То, что было вчера стр. 234
кем-то другим, и лучше всего с мужчинами…
Она вспомнила Митю. Митя умнее Еремеева. Наверно. Интеллигентнее? Тут Саша задумывалась. Как-то так повелось, что интеллигентов определяют сейчас по образованию. А по Сашиному разумению, ни Митя, ни она сама не были интеллигентами. Ну, какой она, к примеру, интеллигент в сравнении с Вячеславом Алексеевичем? И хотя Саша никогда никому не говорила об этом, и, может быть, тут нет никакого открытия особого, но она считала, что интеллигентность — это что-то чуть ли не врожденное, передающееся через эти самые гены, о которых рассказывал Вячеслав Алексеевич, из рода в род, из поколения в поколение.
Митя считал себя интеллигентом. Так он говорил ей как-то. Саша не знала его родителей и вообще ничего не знала о нем, потому что он не рассказывал. Но теперь… С того дня, как она ушла от него, он глупо ее преследовал и грозил, а Первого мая пришел к ней домой пьяный и такого наговорил, о чем даже вспоминать стыдно.
А солдат Еремеев? Интеллигент он или нет? Может, и нет, но он молчит, не спрашивает о Лене, хотя наверняка думает о ней. Значит, есть в нем что-то такое, чего нет в других, чего нет, может, и в самой Саше, то, что она считает интеллигентностью. Он не киномеханик, не врач, не поэт, не художник, но чем-то он такой же, как Вячеслав Алексеевич.
— Саша!
Еремеев впервые назвал ее по имени.
Саша, кажется, даже растерялась.
— Сашенька, вы слышите меня? — полушепотом спросил Еремеев и взял ее за руку. А она почему-то вспомнила другие руки, которые так часто видела на операциях, при перевязках. На обходах странно было бы специально смотреть на руки Вячеслава Алексеевича, а в операционной и в перевязочной — там не было его, а были его руки, удивительные, живые, тонкие, все понимающие и чувствующие. И тут уже не руки были при нем, а он при этих руках, потому что руки выражали его, как это бывает у самых лучших художников.
Еремеев продолжал держать Сашу за руку. Она спохватилась, сказала, как и он, тихо, чтобы не слышали соседи по палате:
— Конечно, говорите!
— Вы не обижаетесь, что я вас так называю? — спросил он. — У меня сестренка младшая, тоже Саша, так я все стеснялся и думал, ну, как бы не испугать ее, что ли, когда вот такой одноглазый да и не очень здоровый вернусь…
Саша утешала его, утешали соседи по палате, но Еремеев перебил их:
— Я об окне, Саша. Что там за окном появилось? Видите, деревце?
За окном, а вернее, под
окном, ночью появилась березка. И рядом еще две. Странно. Вчера вечером березок не было.
— Березки? — удивленно сказала Саша.
Вспомнила, у главного корпуса поликлиники такие же березки посадил Оганесян. Может, и это его работа?
Саша рассказала Еремееву, какой хороший человек их главный врач. Про березки у главного корпуса рассказала.
Пояснила:
— Я комсорг. Понимаете ли, комсорг? А мне и никому из нас даже в голову не пришло такое. А наш Акоп Христофорович каждый год по деревцу, по два-три сажает. Так, сам по себе. И это, конечно, он. Или сам, или поручил кому.
Березки, которые были видны из окна, еще только приживались. Тонкие, без