Том 10. Публицистика стр. 506
человека головной мозг весит без малого полтора килограмма, и человек исхитрился плавать под водой лучше рыбы и носиться быстрее птицы по воздуху, и доброта сердечная для него есть добро, а волчья злоба есть искореняемое зло.
Так нет же. Через полтораста лет после того, как проклятую Салтычиху посадили в яму за решетку, целый народ, считавший себя почему-то цивилизованным и с пятого века обращенным из варварского состояния в христианство, — в хладнокровном утверждении своего юридического и морального права ввел у себя рабовладельчество как общественно-экономическую систему. Нацисты ввели рабовладельчество не в виде какого-нибудь временного мероприятия, с отчаяния, что ли, — сами сгорая со стыда. Ничего подобного. Ввели рабовладельчество принципиально, так сказать, «идеологически», навеки. Германия-де была временно одурачена гуманизмом и — слава громодержателю Вотану — вернулась ныне в первобытно-варварское состояние.
Напиши я такие слова четверть века тому назад, что-де в немецких городках, на старых площадях, со средневековой ратушей и золотым петушком на кирке (петушок — символ пробуждения из языческой ночи в просветленную новую жизнь), в 1942 году будут продавать украинских, белорусских и русских девушек, пятнадцатилетних мальчиков, угрюмо косматых пятидесятилетних мужиков по весьма сходным ценам от десяти до ста марок за голову, — меня бы сочли грязным клеветником на цивилизацию и прогресс.
Вот уже третье лето в
немецких городках, на площади ратуши, где мягко шумят липы, воспетые Гейне, где до блеска вычищены вывески парикмахеров (медный таз с кистью), где прохладное, уютное кафе манит зайти помечтать за кружкой пива и дымком сигары о фантазиях старого чудака Гофмана, — около бюро с зелено-красной стеклянной доской «Иностранная рабочая сила», на старых камнях мостовой или на вычищенном до последней соринки асфальте, — стоят и сидят рабы, привезенные в коровьих вагонах из оккупированных областей России. Толстоногие немки, не отличающиеся вообще ни женственностью, ни красотой, брезгливо надув пятнистые бесцветноглазые лица свои, щупают мускулы у оборванных, босых, покрытых пылью и дорожной грязью девушек и подростков, глядят в рот — нет ли скорбута у раба и рабыни; или, ткнув ручкой зонтика в подбородок бородатому мужику, пытливо оценивают, не слишком ли мужик зол, или не слишком ли мужик прожорлив. Затем, выбрав раба, из-за отсутствия автотранспорта гонят его пешком на ферму, и так идут по проселку между полями ржи, ячменя или капусты, — впереди Иван, понурив голову, от слабости пыля черными босыми ногами, за ним — гордая немка, у которой в руках — зонтик, как понукающее средство, а в сумочке револьвер.
Это все не фантазия, не бредовое видение, а чистая правда, вычитанная мною из писем немок и немцев на Восточный фронт. Писем этих множество. До сих пор ветер гоняет их по царицынским степям, сбивает в пожелтевшие кучи в балках под меловыми обрывами между Доном и Донцом.
Самое удивительное в этих письмах из Германии на фронт — спокойная уверенность немцев и немок в их праве быть рабовладельцами и высшими существами. Агитация Гитлера и Геббельса безо всякого морального сопротивления была принята. Возмущает только неумеренный аппетит этих рабов и то, что приходится все время подгонять их в работе. Недобросовестные животные, эти рабы, — лентяи, обжоры, только и глядят, как бы удрать.
«…У нас пятнадцать человек взяли на завод. Папа не очень доволен, потому что мы