Три момента взрыва (сборник) стр. 223
малый, не вредный, но во хмелю глупел. – Чего это ты вдруг свалился к нам прямо посреди семестра, да еще в такой спешке? Ты же вроде из Дарема, нет? – Он фыркнул. – Уж не в девчонке ли тут дело? И почему именно Глазго?
Я отвечал расплывчато, стараясь перевести все в шутку, но он не унимался.
– Нет, правда, расскажи, Джеральд, – продолжал он. При этом он глядел на меня в упор, а я прятал глаза. – Сюда-то тебя чего принесло?
– Оставь его, Чарльз, – сказал кто-то, но другим однокашникам тоже было интересно, и, думаю, многие только радовались, что нашелся один бестактный и задал вопрос по существу. Нахал на пирушке – сущее благословение для не менее любопытных, но более воспитанных гостей.
И тут заговорил Уильям.
– Чарльз, – сказал он, – не будь занудой. Видишь же, человек не хочет говорить об этом. Ну и отстань от него, не срамись.
В наступившем молчании Уильям, казалось, был единственным, кто не испытал стыда.
– Кто бы говорил, – тихо произнес кто-то. – Сам тоже с подружкой куда-нибудь закатится, и ищи-свищи.
На что Уильям ответил:
– А разве это не мое право – закатываться с кем угодно и куда угодно?
И он улыбнулся. Многие засмеялись. Разговор потек своим чередом. Ледвит подошел ко мне и сказал:
– Прости меня, старина. Я болван.
Я, разумеется, ответил, что уже и думать об этом забыл.
Мы с Уильямом вышли на улицу вместе, сунув руки в карманы и нахохлившись от холода. Шли молча. Он даже не сказал: «Старине Ледвиту вечно неймется» – или еще что-нибудь в таком роде. Поравнявшись с домом, где я снимал комнату, мы остановились под фонарем, и Уильям заглянул мне прямо в глаза. Посмотрел, хлопнул меня по плечу и скрылся в тумане.
Химикаты химикатами, а останки все же начинали пованивать, и довольно противно. Полагаться на природу не приходилось – dermestes maculatus отворотили бы от них свои носы. Кислота повредила бы кости. Вот
почему в своей новой тайной лаборатории за оконным стеклом, закрашенным краской, и дверью, запертой на замок, Уильям прибег к единственному доступному ему способу.
Часами он кромсал посеревшую плоть, остригая ее с костей, и складывал обрезки в ведро с крышкой. Окунал носовой платок в разведенный водой одеколон и повязывал его себе вокруг рта и носа. Крупные кости он отделял при помощи ножа; но с мелкими – фалангами пальцев, косточками плюсны – это не выходило.
Сколько раз он жалел, что не нашел помещения с печью! Вскипятив самую большую лохань воды, какая только влезла на его плиту, он положил в нее голову. В комнате стало очень жарко. Даже человеку научного склада ума и редкого бесстрастия не очень-то приятно смотреть, как кувыркаются в кипятке глаза, то и дело всплывая на поверхность, и запоздало соображать, что надо было удалить их, чтобы не ловить на себе теперь их взгляды; а уж наблюдать, как ухмыляется оскаленным от жара ртом ворочающийся в кипятке череп – испытание и вовсе не для слабонервных.
Вода густела. Орудуя шумовкой, что до тошноты напоминало ему самому процесс приготовления пищи, Уильям собирал с поверхности всплывающую вываренную плоть. Он не удержался и рыгнул.
Пока голова варилась, он курил и читал учебник, но сосредоточение не приходило. Тогда