Три жизни Юрия Байды стр. 155
Буде во дворе школы — старый колодец, глубокий и узкий, словно прожженный сильным ударом молнии. Я набрал ведро ломящей зубы, холодной воды, выпил, хотя пить мне вовсе не хотелось. Я выпил потому, что из этого колодца пили ученики многих поколений, пили также Коржевский, Купчак, Афанасьев, Байда, Агния, Васса.
В школе я рассказал все, что знал о них, бывших учениках, и следопыты — пионеры и комсомольцы, для которых названные мной имена были просто символами прошлых больших событий, отличенными знаками мужества и страданий, стали тщательно исследовать на болоте островок и обнаружили немало дорогих моей памяти реликвий: то были гранаты, патроны, стреляные гильзы, консервные банки, бутылки с маслом, истлевшая одежда, гребенка, женское зеркальце и самое ценное — предсмертное письмо Байды в гильзе, забитой деревянным сучком. Записка подтверждала слова Вассы о трагедии на болоте, но ничего нового не прибавила. Впрочем… Одна фраза заставила призадуматься. И было отчего. Байда писал: «Мы погибаем. Нас кто-то предал…»
Это самое «кто-то» растревожило сердце и с тех пор не дает мне покоя. Кто же оказался предателем? Возможно, он и сейчас живет среди нас, переменив фамилию и даже облик?
Изменить, предать может тот, кто слаб душой. И кто много знает. О расположении базы на болоте знали четверо: командир, комиссар, начальник штаба и писарь Варухин. Они вне подозрений. Они ушли в рейд и с тех пор словно в воду канули. Остается одна догадка: уйдя в райцентр на связь без разрешения Юрася, Васса, сама того не ведая, притащила за собой «хвост». Это близко к истине, но… такие истины требуют подтверждения свидетелей, а их нет. Свидетелей нет, но есть архивы! — и вот я копаюсь в грудах чужих мыслей и дел, далеких по времени и мне неизвестных. И вдруг попадает на глаза свидетельство убитого об… убитом.
В моих руках записная книжка политрука партизанского отряда «Смерть фашистам», действовавшего на северо-западе Украины. В ней я прочел:
«Наш дозор выловил в речке несколько трупов, плывших по течению, уже тронутых разложением. Среди них — мужчина, молодой, в гражданской одежде, на груди орден Отечественной войны II степени, в кармане портсигар с монограммой: «Игнатию Матвеевичу Варухину — в день поступления в МХИ 20 августа 1939 г.».
Очевидно, этот Варухин — партизан из какого-то отряда. У военнопленных, бежавших из лагерей, орденов не было. Мы похоронили его и другие выловленные нами трупы с почестями, как бойцов Красной Армии, на кладбище за селом Крячкивкой».
Итак, писарь Варухин, судя по всему, убит во время рейда «Три К», исчезнувшего где-то в лесах. И тут пришел мне на память тот полет, когда я доставил из Москвы в отряд Коржевского инспектора Косяченко. Он еще вручал партизанам ордена. Уж он-то наверняка должен что-то знать. Разыскать его трудностей не представляло: после войны он занимал в Москве разные хозяйственные должности, и я отправился к нему.
Он оказался все таким же чинным и важным, каким запомнился мне с тех далеких времен. Правда, немного полысел и раздался в плечах. Меня не узнал, а вернее сказать, сделал вид, что не узнал. Ведь я отлично разглядел, как живо загорелись его глаза, и понял, отчего они загорелись, но он тут же отвернулся. Ему вроде, а может быть и на самом деле, было