Три жизни Юрия Байды стр. 169
мне, я — тебе…» вынул ручку и первый поставил подпись под ходатайством, составленным Байдой на себя. За ним стали подписываться остальные. Окончание процедуры завершили бокалом, затем начались танцы.
На следующий день Байда уезжал в районный центр на встречу с молодежью, я — домой. Проводы были теплые, с «посошком», с остановками в лесу для подкрепления сил… Машины, цветы, прощальные речи…
Байда настойчиво приглашал с собой меня, и я, пожалуй, мог бы с ним поехать, но отказался.
По пути домой, размышляя о торжественной встрече Байды, я пришел к внезапному выводу: «Не ради встречи с земляками приезжал Байда, а для сбора подписей под ходатайством о его награждении, не для посещения партизанской могилы, а для заполучения своей предсмертной записки и передачи ее в Центральный музей Советских Вооруженных Сил, иначе зачем он взял у директора школы справку, заверенную печатью, о том, кем, где и когда была найдена записка? Или, может, она ему нужна для подтверждения собственных подвигов? Но почему же тогда он так беззастенчиво изъял ее?»
…Как-то вечером, спустя полторы недели после поездки в Рачихину Буду, мне позвонил Байда и сообщил о том, что его приглашают на встречу однополчан, а точнее — ветеранов дивизии, с которыми он форсировал Днепр, воевал рука об руку на Днестре и Дунае. Будет много интересных людей, интересных и для меня, журналиста. В этом он уверен. Надеется также, что и о нем будет сказано немало хорошего, что также пригодится мне для работы над очерками.
Я поблагодарил за внимание и ответил, что на этот раз поехать не могу, поскольку не знаю, какое время займет это мероприятие, а я загружен по горло своими делами.
— Жаль, — огорчился Байда. — И все же подумайте — материал сам плывет вам в руки. И притом материал лю-бопы-ытный!..
Он даже предположить не мог, насколько пророческими оказались его слова.
МАСКА ПРИПОДНИМАЕТСЯ
Зима… Мороз застеклил в Сокольниках пруды, а метель-дворничиха смела копоть с крыш Москвы и закутала оголенные деревья и карнизы домов снежной пеленой.
Однажды вьюжным утром мне позвонил секретарь парткома НИИ Полынов. Обменявшись взаимными приветствиями и расспросами о здоровье, о делах, о погоде, Полынов сказал, что хотел бы встретиться со мной, если я не против. Однако тут же оговорился, что желание повидать меня вызвано крайней необходимостью, а какой — по телефону говорить неудобно. Условились, что я приеду к нему в партком после работы.
Первое, о чем спросил Полынов, когда мы уселись друг против друга в кресла, было: принимаю ли я по-прежнему участие в судьбе Юрия Байды. Вопрос не праздный. Полынова крайне интересует мое нынешнее отношение к Байде потому, что возникла неожиданная ситуация, изменившая в какой-то мере его представления о человеке, получившем воплощение в литературном образе.
Смущенный многозначительностью тона Полынова и вместе с тем явной недоговоренностью, я заявил:
— Да, я принимаю участие в судьбе Байды. А что случилось?
Полынов, не ответив на мой вопрос, потер в раздумье руки и в свою очередь спросил:
— Вы намерены писать о нем еще? Я хочу сказать, намерены ли вы писать в прежнем… м-м-м… так сказать, героическом ключе?
Я пожал плечами.
— Сказать точно — затрудняюсь, но вряд ли… скорее, ничего писать не буду.
— Вот как! Выходит, мнение о Байде у вас изменилось?