Три жизни Юрия Байды стр. 203
наступать, то он, фотограф, скоро окажется в положении гораздо более скверном, чем было это до сих пор.
Варухин, по документам Юрий Байда, был человек, как известно, образованный. Он знал, что «спасение утопающих дело рук самих утопающих». Променяв фотоаппарат со всеми его атрибутами на кобылу, он оставил страстную молодушку и умчался верхом встречать наступающие советские части…
Как и многих других в те времена, его сразу же мобилизовали, однако попасть на химзавод, о котором он мечтал и куда стремился (там поспокойнее, безопаснее), не удалось. Его (по документам Байды) послали в самое пекло — форсировать Днепр. И он его форсировал. И совершал подвиги. А какие и как — о том уже известно…
РЕМИНИСЦЕНЦИИ…
В канун праздника Советской Армии мне пришло письмо из архива Министерства обороны с сообщением, что в деле Юрия Прокоповича Байды имеется фотокарточка и что ее можно перефотографировать.
На следующий день, захватив фотоаппарат «Зенит», я отправился в Подольск и сделал там несколько кадров. Да, Юрась на карточке оказался именно таким, каким он представлялся мне по описаниям Афанасьева и по рассказам Вассы. Я тут же послал ей карточку. Пусть посмотрит на изображение своего мужа, каким он был четверть века тому назад, пусть полюбуется и поплачет.
Через дней пять в мой адрес пришла самая короткая за мою жизнь телеграмма:
«Спасибо, ОН!».
Вскоре в газетах было опубликовано постановление правительства о подготовке к празднованию 25-летия победы над фашистской Германией, и в периодической печати стали появляться статьи, воспоминания фронтовиков и другие корреспонденции о драматических событиях в годы войны, о беспримерных случаях — порою странных и загадочных, объяснения которым не дано и в наши дни. Под особой рубрикой по моей просьбе была опубликована фотография Юрия Прокоповича Байды с пояснительным текстом и вопросом: знает ли кто-либо что-нибудь об этом человеке?
Прошел месяц, другой, третий… Сведений о Байде не поступало. Никто так и не откликнулся. Он, видно, погиб.
А я тогда поехал, на праздник Дня Победы в Крым, в многострадальный город Керчь. Мы, бывшие летчики, возложив венки к подножию памятника погибшим авиаторам, стоим у пяти белоснежных крыльев, взметнувшихся ввысь, душим в горле скорбные слезы. А вокруг — масса людей, гремит оркестр, залпами салютуют солдаты. И вдруг к постаменту, усыпанному живыми цветами, приближается мелкими шажками низенькая старушка, одетая вся в черное. В ее сухих, морщинистых руках дрожит горящая восковая свеча. Тусклый, желтоватый огонек в ослепительном солнечном разливе угнетающе тяжек.
Спазмы сжимают горло. Кто она, мы не знаем. Откуда — не знаем. Знаем одно: она мать. Мать, приехавшая из неведомых далей, чтобы через много лет после гибели сына поклониться его праху, постоять на коленях у его могилы. Его могилы! Разве мать поверит, разве мать поймет, что у летчиков на войне могил чаще всего не бывает!..
Кто-то вполголоса говорит:
— Надо бы как-то объяснить ей, что это не братская могила, а просто символический обелиск. Ведь она молится, неудобно получается…
— Вряд ли удастся ей объяснить… — отвечает неизвестная женщина. — Сын для матери не может исчезнуть бесследно.
Эта старушка с черным лицом, в черной одежде так растревожила меня, что я не мог не рассказать товарищам о действительно исчезнувшем бесследно партизане Юрии Байде.
При этом разговоре присутствовала наша бывшая полковая оружейница Клава