Трилогия "Первопроходцы" стр. 2092
стыдились голых ног больше, чем обнаженной груди. Здесь, похоже, совсем не знали стыда наготы. Из чума вышел мужик, густо размалеванный красной и белой красками. Только зад да промежность были прикрыты шкурой мехом наружу.
— Писаные рожи? — спросил Федот Пантелея.
— Другие! — коротко бросил тот, не сводя ласковых глаз с женщины. — И язык свой, и нравы.
К прибывшим выходили женщины разного вида, по-разному одетые — одна в русской льняной рубахе ниже колен. Вблизи Федот рассмотрел, что венцы жилья положены без мха, как на амбарах, спросить отчего так не успел.
— Пришли! — Скинул шапку Пантелей и, обернувшись к гостям, объявил: — Становись где кому любо. Животы заноси в съезжую избу. Там тоже можно жить.
Федота он повел к себе. Избенка в четыре квадратных сажени оказалась очень чистой, не по-русски ярко украшенной изнутри. Во всем чувствовалась женская рука. Молодая женщина, которую Федот увидел первой, приветливо улыбнулась ему. Пантелей что-то ласково проурчал. Она, стоя спиной к гостю, скинула кожу и через голову надела мужскую рубаху. Рукава свесились до колен, женщина шаловливо протянула их Пантелею, чтобы закатал.
— Женка моя! — сказал он по-русски все с тем же светом в глазах, который удивил Федота при встрече. — В Сибири не нашел ни суженой, ни богоданной, да и ни к чему было, а тут зажил оседло, мирно… И счастливо.
Женка, лукаво поблескивая черными глазами, выставляла на стол угощения: распаренное холодное мясо, ягоду, рыбу. Вина в доме не было, не было и квасу. Она достала глиняный кувшин с морсом и села на лавку, наблюдая за мужчинами.
— Отведай здешней ягодки! — предложил Пантелей, наливая морс в чарки. — Баню истопят, попаритесь, а пока подкрепись… Эх! — повел замутневшими глазами. — Сам всю жизнь бродяжничал, и вы уже с сивыми бородами, а все никак не остепенитесь. Поживу, бывало, среди служилых и тягловых, и так тошно станет — думаю, уж лучше одному.
Осушив чарку, Федот вскинул на него
глаза:
— Семейка Шелковников в казачьем чине поставил острожек с полуденной стороны Камня. Ивашка Москвитин, по слухам, на Амуре, с Хабаровым.
— Служат?! — Пантелей поставил пустую чарку и смахнул капли морса с белых усов. — Меняется мир, благочестивая старина попирается барством и холопством. Или это зачем-то нужно Господу, или пытает наш народ, как потомков Израиля в пустыне. Городовые казаки никогда казаками не были, а вольные еще в Смуту стали делиться на голь и домовитых: одни хотели свободы, другие — государева жалованья, чинов, власти.
— Ты знаешь, чего я искал! — буркнул Федот и взял с блюда кусок мяса. — Да вот изверился.
— Все мы что-то искали! — разбирая рыбью голову, снова переглянулся с женкой Пантелей. — Пора и пожить в радость!
— А здесь край земли известен?
— Этого никто не знает! — По взгляду Федота Пантелей догадался о недосказанном и громко рассмеялся:
— Я свое отслужил Господу, никуда больше идти не хочу. Дом, семья, дети, внуки — другого счастья нет! Это ж надо! — Со смешливым удивлением вскинул брови. — Один из сотен дожил до полной седины, терпел муки, и все для того, чтобы понять простое. Наверное, бес водил и потешался. Помнишь моего товарища, который осел в Туруханском монастыре?
— Как же? На твоей полюбовной девке женился.
— Был грех! — беззаботно кивнул Пантелей. — Так вот ему смолоду