Трилогия "Первопроходцы" стр. 2096
острог в осаде, или заговор против меня! — так же шепотом ответил Стадухин.
— Немудрено! — зевнул Бугор, открыв лицо со спутавшимися в ком волосами и бородой, сквозь них разгоравшимся огоньком очага отсвечивали глаза. — Сон видел, или что? — спросил громче и с хрустом в костях потянулся, выползая из-под одеяла.
С треском вспыхнула растопка, ярко высветив озабоченное лицо старшего Стадухина. Бугор, свесившись с нар, накидал на нее дров. Услышав голоса, в дверь зимовья протиснулся обледеневший, покрытый куржаком Юша Селиверстов. Он стоял в карауле с полуночи.
— Чую нутром! — ответил Бугру старший Стадухин.
— Если брат чует — надо идти! — пробормотал Тарх и тоже сел на нарах. — Уж я-то знаю!
— По такой стуже, в Нижний? — припав к огню, заскулил Юша необычным для него тонким голосом и, как червь из норы, стал выкарабкиваться из обледеневшего тулупа.
На Крещение Господне в зимовье приволоклись двое обмороженных гулящих и донесли, что ватаги торговых людей Костромина и Захарова сходятся в Нижнеколымский острог. С братом, с верными беглыми казаками Василием Бугром и Евсейкой Павловым, с охочими Юшкой Трофимовым, Иваном Казанцем, едва оправившимся от ран, атаман Стадухин ушел по льду протоки к Нижнему острогу. Под лыжами и полозьями нарт шелестел сухой сыпучий снег, хрустела затянувшаяся наледь, от стужи с грохотом трескался лед реки. Намаявшись волчьим сном ночлегов в снежных ямах, шестеро зимовейщиков с двумя возвращавшимися гулящими людьми подходили к острогу. В виду его они стали двигаться крадучись, высматривая, нет ли осады: возле тына было натоптано больше обычного, ворота распахнуты.
— Не пойму! — пробубнил Бугор в обмерзшую бороду, — то ли никого не боятся, то ли сдурели.
— Кабы чукчи острог не обобрали! — прогнусавил Казанец и шумно прочистил хлюпавший нос.
Караульные на тыне все-таки были, насторожившиеся путники их высмотрели, и те заметили приближавшихся людей, не узнать своих не могли, но вместо того чтобы встретить, забегали, стали запирать ворота. А когда те подошли — со скрипом и клацаньем заложились изнутри брусом.
— Кто на приказе? — заколотил пятками в калитку старший Стадухин. — От кого запираетесь, дети блядины? Я этот острог строил, я его от чукчей спасал, разнесу в щепки — не будет мне суда!
Бугор с Евсейкой и Юшкой, Тарх с Иваном, задрав головы, поносно орали на острожников. Михей выхватил из-за кушака топор, стал рубить самое слабое место, где с другой стороны, изнутри, калитка держалась на им же сделанных из сучьев навесах. Тарх топтался за спиной брата, шмыгал носом, с опаской поглядывал на тын. Бугор с Евсейкой тоже схватились за топоры. Полетела щепа. В четверть часа они бы вырубили
места навесов и выломали проход. Над частоколом показалась покрытая лисьей шапкой голова Семена Моторы, рядом с ним мельтешили испуганные лица гулящих людей.
— Ты кого ворота-то ломаешь? — попытался строжиться Семен. — Сам потом делать будешь.
— Уже делал, когда ты с Митькой Зыряном меня ругал. Раком всех поставлю! — пригрозил, отступая от калитки и задирая голову. Он знал наверняка, что стрелять служилые и промышленные не посмеют.
Калитку открыли. Путники ворвались, злословя собравшихся в остроге людей. Народа здесь было слишком много для зимы. Среди них десяток переметнувшихся к Власьеву беглых ленских казаков.
— Вон что! — заскрипел зубами Михей Стадухин. — Тайком от меня на Погычу собрались!
— Не на Погычу,