Трилогия "Первопроходцы" стр. 2127
— Сунь ее себе в зад! Мы не в остроге, а на воле! — выкрикнул кто-то из веселящейся толпы.
— Кто сказал невежливые слова про воеводский наказ? — рыкнул Селиверстов, двинулся грудью на гулявших, но остановился, словно уперся в скалу.
Люди, которым он не делал плохого, но провел сквозь льды, обернулись к нему с такой злобой, будто хотели разорвать.
— И на воле, языки укорчивают! — он неуверенно огрызнулся дрогнувшим голосом и отступил, вернулся на коч.
В носовой жилухе спали. Возле развешанного для просушки товара не было караула. Обругав бездельников, Селиверстов поставил протрезвевшего Артема Осипова, другому верному охочему велел его сменить в полночь. Перед сном пересчитал товар и не нашел неводной сети. «Вот на что гуляли!» — ожгла догадка. Голова вытрезвела. Он хотел будить Гаврилку, чтобы дознаться, кто унес и продал невод, но одумался вести сыск среди пьяных.
Утро показалось ему подозрительно тихим. Падал снег. На борту, под сугробом, в шубном кафтане дремал караульный. Только по пару дыхания можно было понять, что он жив. Сети и товар, развешанные для просушки, были завалены снегом, следов возле них не было. Селиверстов осушил чарку вместо завтрака, раздул чувал, обогрелся, повеселев, направился к зимовью. На берегу, возле судов купца Гусельникова, толпился народ, доносились громкие голоса. Любопытствуя, Юша повернул к ним. Припорошенные снегом, с хоругвями и иконами, здесь стояли промышленные и даже казаки. Именитый гусельниковский приказчик Михей Стахеев что-то резко выкрикивал. Половина толпы поддерживала его веселыми возгласами, другая нестройно возражала. «Круги завели!» — догадался Селиверстов и побежал в зимовье.
— Смута зреет под носом, — ворвался в избу. — У кочей круги!
Здесь сидели братья Курсовы. Увидев Селиверстова, они смутились, опустили головы. Юша подозрительно зыркнул на них — не жаловались ли? По виду не походило. Приказный глядел на него ласково, ответил печально:
— Что поделаешь? — Смущенно возвел глаза на образ Николы зимнего, в митре. — Гарнизона у меня нет! Поговорят, позлословят и разойдутся. Опять
же на промыслы пора, а кормовых мест мало, соболь выбит. Не договорившись, нельзя расходиться.
Слова приказного успокоили Селиверстова. С утра он думал, как взыскать с гуляк неводную сеть. С них и взять-то было нечего, кроме промыслового завода. Не дать муки в зиму — не станут промышлять, просидят на поденных работах казне в убыток.
— Мы вот что! — смущенно пробубнил Евдоким, глядя в угол. — Зазимуем, однако. Вдруг мало-мало расторгуемся… И товар свой на берег снесем.
К полудню Юша придумал хитрость: с верными людьми переловил собак промышленных людей Тимофеева и Курочкина, пообещав девке чарку вина, взял под руку ясырку Истомы Аверкиева, с которой тот сожительствовал. Девку и собак он увел в аманатскую избу и сдал под запись янскому приказному. Его промышленные и охочие люди вернулись с кругов после полудня. Они возбужденно переговаривались и заговорщически посмеивались. Селиверстов тоже ухмылялся, ожидая, когда хватятся собак, сошел на берег, стал раскапывать занесенные снегом козлы.
— Девка где? — подбежал к нему Истомка.
— Невод где? — язвительно усмехнулся передовщик.
— Не сторож я твоему неводу! — закричал Истомка и схватил Юшу за грудки.
Тот бросил заступ, присел, нащупал в снегу под сапогом камень.
— И я твоей ясырке не сторож! — придавленно вскрикнул, распрямляясь, ударил промышленного.
Тот завопил, схватившись за голову, из-под шапки на брови скатился кровавый