Трилогия "Первопроходцы" стр. 2191
давно не чувствовал неприязни ни к корякам, ни к ламутам, перебившим его людей. Выжившие товарищи в большинстве сроднились с теми и другими через ясырок и относились к их единокровникам снисходительно. Женщинами в ватажке менялись, их проигрывали и выигрывали, отдавали за долги, но в русских зимовьях им жилось лучше, чем в своих беспрестанно воевавших родовых селениях. Неприхотливые в обыденной жизни, они были сыты, рожали детей и радовались благополучию. Их детей в зимовьях ни в чем не ущемляли, они имели равные права с казаками и промышленными людьми. А единокровные народы, избалованные обилием еды в лесах и реках, шалили, не понимая выгод порядка, который кровью русских людей давал им русский царь.
Время от времени беды вразумляли ламутов: при очередном нападении коряков они прибегали за помощью. Служилые и промышленные прогоняли врагов, на какое-то время наступал мир, некоторые роды добровольно давали ясак и аманатов для верности. Но доброй памяти надолго не хватало, и снова начинались стычки. Когда шла на нерест рыба — они перерастали в непрерывные нападения. Аманаты рассказывали, что казаки, которые приходили в здешние места до стадухинского отряда, захватили их лучших соплеменников: Тавуна илкагирского и Лукача убзирского родов. За первого родственники дали выкуп соболями, второй приказал, чтобы за него не платили, но убивали чужаков. Весной его сородичи подожгли зимовье. Нападение было отбито, на погроме казаки взяли у ламутов много добра, а Лукач умер от печали. По туманным рассказам в плохих переводах на русский язык Михей Стадухин догадывался, что еще до встречи с людьми Ермила Васильева ламутам были известны казаки, огненный бой и многие русские обычаи. Ясного ответа на свои домыслы он не получал, но предполагал, что духом этой войны верховодит некий умный тойон или шаман, живший среди русского народа, знавший Бога и казачье воинское искусство. Все чаще ему вспоминался Чуна, плененный на Оймяконе, многие разговоры с ним. Семен Шелковников не внял советам и взял новокреста в отряд. «Как сложились их судьбы и службы?» — гадал атаман, и чем дольше жил в этих местах, тем бессмысленней представлялся ему нынешний поход. Он замкнулся от товарищей, зато мысленные споры с Чуной и ленским пропойцей, пророчившим разрядное атаманство, славу и богатство, стали навязчивой болезнью. Забываясь, Михей начинал спорить с ними вслух, ловил испуганные взгляды спутников, спохватывался, оправдывался, пытался смеяться над собой.
Когда снежная зима с ледяными материковыми ветрами стала меняться сырым, прохладным летом, голодной весенней порой, было затишье в нападениях. Среди осевших сугробов пробивалась зелень, спешно поднимались цветы, улавливая всякий случайный, рассеянный лучик солнца. Михей тесал весло в полусотне шагов от зимовья. На частоколе бочком сидел Тарх, одной рукой отмахивался от гнуса, другой болтал, раздувая тлевший трут из березового гриба. Из-за тына торчал ствол пищали. Брат был в карауле. Из лесу вышел медведь. Атаман, занятый веслом, не сразу почувствовал его приближение, обернулся, когда зверь показался из-за деревьев. Ощущения были причудливыми: взглянув на медведя, Стадухин ясно вспомнил Чуну, его лицо, спокойный голос, уверенный в своей правоте дух. Что-то похожее исходило от зверя. Михею показалось, что такого красавца он не видел во всю прежнюю жизнь. Медведь был почти двух аршин в холке, широкий лоб, свисавшие брылы, как шаманьи волосы,
длинная шерсть