Трилогия "Первопроходцы" стр. 2204
блудили скопом. Двое остались у меня — спросите, расскажут. — Обводя своих казаков строгим взглядом, Булыгин жестко, как о непреложном, напомнил: — Где заводятся блуд, игра, тщеславные страсти, там гибель у порога! Всегда так было и будет!
— Мои не сильно-то и блудили! — перекрестился Михей Стадухин. — А как закрою глаза, встают один за другим, будто укоряют. И я все думаю — за что полегли?
— Божьего замысла нам знать не дано! — нетерпеливо дернулся Булыгин.
Была редкая тихая ночь без пурги. Все спали. Светила ущербная луна, на нагороднях маячил караульный, всматриваясь в серебристую гладь наметенных сугробов, льды за кошкой на морской и речной стороне. В зимовье пылал очаг, было тепло. На нарах и полатях в два ряда отдыхали свободные от караулов люди. Одинокие-холостые лежали открыто или под одеялами, те, что сожительствовали с женками, завешались кожами и шкурами. На аманатской половине приглушенно постукивали колодками заложники. Михей Стадухин лежал с закрытыми глазами, закинув руки за голову, дыхание было ровным и глубоким, как у спящего. Вдруг он пробормотал, не открывая глаз, шепелявя одеревеневшим языком:
— Крадутся! Копают ход к тыну. Мешки с берестой и жиром волокут.
Его словам никто не удивился. Приказный Андрей Булыгин сел, зевая, свесив ноги, спросил:
— Далеко?
— Шагов полсотни!
— С какой стороны?
Михей указал рукой.
— С полчаса провозятся! — крестя бороду, снова зевнул сын боярский, взглянул на склянку с пересыпавшимся песком, стряхнул сон с глаз и приказал отдыхавшим: — Одевайтесь, что ли! Будем обороняться.
— Шагов на пятнадцать подпустить и пальнуть картечью из крепостной пищали! — тоже поднимаясь посоветовал Стадухин.
— Однако у тебя дар! — с благодарностью взглянул на него Булыгин.
— Дар! — угрюмо согласился Михей. — А товарищей не спас! — Перекрестился, стал одеваться.
С тяжелой крепостной пищалью на плече он поднялся на нагородни, велел караульному запалить фитиль и отойти. Зацепил крюк пищали за венец, встал на колено, подсыпал пороху на запал, поманил караульного рукой в меховой рукавице, взял
фитиль, пускавший искры по ветру. Долго целился с закрытыми глазами. Прогремел выстрел, от которого дрогнула изба. Караульный заскакал, захохотал. Прорытая ламутами пещера обвалилась. Как тонущие, в снегу барахтались людишки, сбивали друг друга с ног, цеплялись один за другого. Казаки на лыжах бросились ловить и вязать их…
Прошла зима. Опадали сугробы, обнажая тайные попытки нападавших: слежавшиеся мешки с берестой и жиром.
— Останься, Мишка! — стал просить Стадухина приказный. — С твоим даром полка стоишь!
— Останусь! — согласился старший Стадухин. — А людей моих отпусти. Много лет безвестны. Пусть идут на Лену кто хочет.
Пришла поздняя весна с рассеянным солнцем, такая же, как на Тауе, Ини и прежних реках на этой стороне Великого Камня. Остатки стадухинских людей известным путем ушли по каменистой долине реки к видневшимся вершинам хребта. Михей остался на Охоте отслуживать вины за неудачный поход на Погычу. Под раскидистыми ветвями тополей истлевали черные сугробы, рядом с ними торопливо распускались цветы. И опять, как на Тауе, Михей тесал весло на краю леса, в стороне от зимовья, и снова внутренним взором почувствовал близость зверя, вспомнил, что все это уже происходило. Ощущения были настолько похожи, что ему подумалось: либо шалит память, либо в эти места забрел тот самый медведь. Он обернулся без страха. Среди зелени ветвей и папоротника в