Тринадцатая Мара стр. 81
чем-то похожи, мы всегда, вечно одиноки, мы окружены людьми, но не наполнены любовью.
Впервые во мне не осталось ни капли гнева, а место пустоты заполнило что-то еще… Осознание? Сострадание?
– Так нельзя, – прошептала я и сделала шаг вперед. Даже сквозь рукав водолазки был виден свет белой руны, сейчас скорее зеленоватый, залечивающий. Я положила ладонь на страшные раны на груди Сидда, приложила – и он не удержался, зашипел. Излечивающий холод обжег сейчас сильнее, чем огонь.
Я дрожала. Я стояла посреди поля, далеко от города – здесь ни фонарей, ни гула машин, – я лечила того, кто позволил мне в порыве ярости сотворить с собой все. И это «все» выглядело страшно.
От правой стороны к левой, выше, к шее… Пламя Гази остывало под пальцами, стягивалась кожа – Аркейн смотрел чуть в сторону. Внутри меня не умещалось тяжелое удивление – он был готов умереть здесь. Умереть, но позволить мне выпустить наружу черноту, обиду, гнев… Уже не игра, не театр, не роли. И эти эмоции впервые ушли из меня по-настоящему.
Мы молчали все то время, пока я латала глубокие порезы от невидимых когтей, осторожно сращивала рисунок из рун. Рун, любая из которых – я чувствовала – могла создать обезглавливающее меня заклинание.
Что у нас за связь такая? Почему, встретившись, мы не можем уйти друг от друга?
И, кажется, в этой жизни я напортачила снова…
Спустя несколько долгих минут грудь Сидда была цела, а взгляд его оставался темен, печален и нечитаем.
– Пойдем к машине, – попросила я тихо.
И он, с залитой кровью рубахой, болтающей у пояса лоскутами, повисшей обрывками на плечах, достал ключи.
В салоне мы сидели молча.
А потом он произнес:
– Тебе стало легче. – Утверждение, не вопрос. Абрис подвесного инквизиторского креста, подвешенный на зеркале.
– Стало. – Мне было тоскливо, я жевала губы, смотрела в сторону. – Если ты хотел извиниться, ты извинился.
Сейчас он отвезет меня домой и оставит одну. Все, извинения приняты, грехи отпущены – можно по домам.
– Мариза… – Этот оттенок теплоты погладил меня внутри, там, где плакало. – Я делал это не для того, чтобы извиниться.
– Нет?
– Не… только.
– Для чего тогда?
Он вывернул меня наизнанку, как носок. Все то черное, что во мне осталось, что саднило, что кололось. Вот только теперь было тяжело.
– Для того чтобы дальше мы могли идти вместе, а не врозь.
Я не верила тому, что слышала.
– Если ты благодарен мне за то, что я вылечила тебя тогда, я услышала. Если ты восхитился мной, принесшей себя в жертву на благо новому ходу событий, я услышала. Я тоже рада, что Лира жива, что все… хорошо. Но тебе не обязательно идти со мной дальше… рядом.
– Я так хочу.
Я не удержалась, повернулась к нему – жалобно покоились на его коленях обрывки ткани от белоснежной некогда сорочки.
– Ты, наверное, не соображаешь…
«… с кем связываешься… Ты же видел, что я только что сделала…»
– Я тот, с кем ты можешь быть любой.
Опять туда, где мягко, где слишком чувствительно для любых последующих ударов.
– Не делай так больше, – попросила я глухо. – Никогда не снимай свои щиты.
– Если ты однажды захочешь завершить то, что не закончила сегодня, – нанести фатальный удар…
– Не смей… – спазм перехватил горло.
– … я предоставлю тебе такую возможность.
– Нет.
Для него это не игра, не позерство, не декоративная жертвенность, но осознанный выбор. Отчего-то очень сложно понимать, что кто-то готов доверить тебе решение – жить ему или умирать.
– Обещай мне, что не сделаешь так больше… – Я сморгнула чертовы слезы, обжигавшие веки.
– Не буду.
Он был непреклонен. Он был все так же тяжел, силен.
– Ты хочешь со мной вместе… – Я же не ослышалась?– … как друг?
– Нет, не как друг.
– Как враг?
Я рассмеялась сквозь хлюпанье носом. Как враг – это хотя бы привычно…
– Как тот, кто всегда рядом. В любой момент