Трудная ноша. Записки акушерки стр. 2
голос, теперь измученный и слабый.
Еще одна схватка подталкивает головку ребенка наружу, но натянутая кожа не дает ей выйти.
– Придется делать эпизиотомию, – шепчет Мэри.
Я оглядываю лоток с инструментами, стоящий у меня под рукой, на металлической тележке справа. Зажимы для пуповины, вода, вата, гигиенические прокладки. Маленькая пара закругленных ножниц для перерезки пуповины и еще одна пара более длинных, с короткими прямыми лезвиями, чтобы резать кожу и мышцы. Недавно у больницы сменился поставщик и – вряд ли по чистому совпадению, – ножницы нам стали попадаться исключительно тупые. «Подешевле и попроще» – этот девиз можно было бы отпечатать на футболках для персонала, возмущаюсь я про себя, прислушиваясь к продолжающему замедляться сердечному ритму на мониторе. Потом встряхиваюсь и возобновляю свой мысленный отчет. «15:51», – думаю я, но тут сопоставляю это время с остальными записями. Похоже, от усталости мой мозг решил, что сейчас дневная смена. «03:51», – начинаю я заново. «Сердцебиение плода 108 ударов в минуту, децелерация сохраняется. Подготовка к эпизиотомии».
– Нам придется сделать небольшой надрез, – веселым тоном объявляю я, обращаясь к голосу в изголовье кровати.
– Просто чтобы помочь ребенку выйти наружу.
В акушерстве все «небольшое»: небольшой надрез, небольшой разрыв, небольшое кровотечение – причем под последним может подразумеваться что угодно, от нескольких капель до целого потока. Эвфемизмы –
одна из наших сильных сторон: мы быстро учимся все преуменьшать и сглаживать. Жестокость родов и без того очевидна, тут и выдумывать ничего не надо.
Из монитора несется хаотичный перестук, пульс ребенка опустился до семидесяти четырех ударов в минуту – почти вполовину меньше нормы, – и не возвращается в пределы нормы между схватками. Мэри передает мне ножницы. На краю тележки стоит флакон с лидокаином, но сердцебиение плода продолжает замедляться, и у нас нет времени на местную анестезию.
– Черт, черт, черт!
Чей это голос? Пациентки или мой собственный, у меня в голове? Руки у меня трясутся от нервного напряжения и множества чашек кофе, но я ввожу два пальца за кожную перегородку и оттягиваю карман над головкой ребенка, где могу резать, не опасаясь ее повредить. Это называется медиолатеральная эпизиотомия. В действительности же это разрез через мягкие ткани под углом на восемь часов, наносящий серьезный ущерб тазовому дну, но позволяющий облегчить прохождение ребенка через родовые пути. Я ненавижу его делать. Ненавижу резать женщин, причинять им боль, которая не пройдет еще несколько дней, а то и недель, ненавижу то, что через полчаса, если все закончится благополучно, мне придется самой заштопывать этот разрез. Только-только пациентка успокоится, устроив ребенка у себя на груди, как начинается второй раунд: мытье рук, чистый халат, стерильный набор инструментов, изогнутая игла и шелковая нить, которую я держу на весу, готовясь устранить причиненный ущерб.
Я беру ножницы. Новая схватка прокатывается по телу женщины, ребенок пытается вырваться наружу.
– Иисус, Мария, аааааааааа, – хрипит голос.
«Пожалуйста, пускай эти ножницы окажутся острыми», – говорит тихий, но не менее настойчивый голос у меня в голове. – «Пускай этот ребенок появится, наконец, на свет. Пусть все пройдет хорошо». И в самом конце извечная молитва всех акушерок по всему миру: «Пожалуйста, пусть ничего ужасного не случится, и меня не выгонят с работы, и пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пускай мой мочевой пузырь продержится еще хотя бы час,