Трудно быть чёртом стр. 44
вроде Озера Третьей Тени или взгляда через Вторую Плоскость.
Спешить не стоило. Минуты пока ничего не решают. Настроиться. Погасить звуки, слышать только Настино дыхание. Дышать с нею в такт. И медленно, медленно протягивать в её сон дорожку.
Это будет, конечно, не шоссе. Достаточно узенькой тропинки в лесу. Лес можно взять сосновый – светлый, залитый солнцем бор, высокие прямые стволы тянутся в небо, их кроны – как острова в море. Тропинка петляет, по обеим сторонам – заросли малины, свисают красные гроздья, так и хочется сорвать, сунуть в рот – но сейчас некогда, мы сейчас спешим. Уже виден просвет меж деревьев, нам туда, это пространство её сна.
Теперь закрепить канал – ведь возвращаться тем же путём. Запомнить извивы дорожки – если приглядеться, то они образуют буквы, а буквы складываются в слово – Настя. Только буквы не с этой стороны, а с правильной.
…Настин сон был страшен. Металась её одинокая фигурка в метели, издевательски выл ветер, колол щёки ледяными иголками. Ломило руки, а варежки потерялись. Варежки, которые связала мама. Мама, которой больше нет. И Феди нет. И Тёмки не будет.
Её надо торопиться, надо к Тёмке, он плачет, он голодный, он может выпасть из кроватки – там шатается один прут, а вдруг Тёмка
его выломает, он сильный мальчик. Но куда? Это незнакомый город, улицы здесь заплелись в петлю Мёбиуса, и спросить не у кого. А ещё сзади раздаётся визгливый лай. Да, это они. Стая бродячих собак давно уже её подкарауливала, выслеживала. Они сперва будут поодиночке подбегать, лаять, потом самая наглая вцепится в ногу, под колено, там незащищённое сапогом место… а после уже все вместе набросятся, повалят, начнут рвать. И у Тёмки больше не будет мамы.
Это было уже слишком, только собак нам и не хватало. Сон уйдёт мимо цели. И без того нелегко соединить два канала в бесконечном круге Нерождённых Смыслов, это ведь как в снежной пустыне пересекаются цепочки следов. А тут ещё собаки.
Он снял с плеча лук. Вытащил из колчана длинную, с оранжевым опереньем стрелу, наложил на тетиву, аккуратно прицелился. В полёте – одновременно и мгновенном, и долгом – стрела походила на шаровую молнию. Беззвучно впилась в горло вожаку стаи, крутолобому серому псу с жёлтыми подпалинами и рваными ушами. Ага, занервничали. Он выпустил ещё несколько стрел, и каждая находила цель.
Настя вдруг поняла, что собак за спиной уже нет. Ветер всё так же свистит, хохочет, но лай стих. И, кажется, стало теплее. Не вообще теплее, а только если идти вон туда, в узкий переулочек слева. Да, точно.
Белесое, с едва заметным лиловым отливом небо кажется потолком в подвале, он низкий, потолок, он сейчас опустится и раздавит, и значит, надо успеть. Вон туда, правильно, слеза на щеке не замерзает, значит, и впрямь тепло…
Вот он, след! Теперь осторожно идти за нею, отсекая паразитные смыслы – вроде собак или подвала.
А Насте уже тепло по-настоящему, в глухой каменной стене распахивается вдруг маленькая и узенькая дверца, с трудом пролезешь – но именно оттуда струится поток тепла, плавит снег.
Там, за дверцей – лето, дача под Петровском, кусты смородины сгибаются под весом огромных, с ноготь,