Трудный месяц май стр. 17
Так чего же она-то слезы проливает?
Антон из всей силы хлопнул ладонью по парте и выкрикнул диким голосом:
— Замолчите вы!
Это было так неожиданно, что стало тихо, даже у учительницы слезы остановились.
— Да, да-да, — торопливо вытираясь платочком, заговорила она. — Ты прав, Антон. Прав. Ты прав, Антон. Успокойтесь, ребята, успокойтесь, дети.
— Резревелись! — опять выкрикнул Антон, и сразу так сдавило горло, что голос сорвался и на глаза навернулись слезы. Антон не сразу и сообразил, что отвернуться надо.
— А сам, сам! — шморгая, пропищала Люська Шибалова, и Антон выскочил из класса.
Учительница что-то прокричала вдогонку, но он не остановился, выбежал на улицу и помчался не зная куда.
Ноги сами привели к дому на Пионерской. Там, на втором этаже, жила Марь Петровна. Не жила уже, умерла…
У подъезда скорбно переговаривались женщины и двое мужчин. Антон приостановился и тихо прошел дальше. Ничего не хотелось, ни о чем не думалось.
Очнулся он далеко за городом, на берегу Волхова. Опустился на бревно. По осени, наверное, выбросило, да так и осталось на суше, даже весенний паводок не смыл. А Волхов и не заметил утраты. Катит, волна за волной, на север, к легендарному Ладожскому озеру, переливается в Неву, течет через весь Ленинград и долгожданно впадает в Балтийское море, а там — в океан, в Вечность. А бревно, четвертованное тело могучего дерева, сгниет, рассыплется прахом, смоется дождями, исчезнет.
А человек? Нет, человек не исчезает бесследно.
Разве забудешь Марь Петровну? Кем ты ни станешь — рабочим, инженером, ученым, хоть академиком, — а писать будешь так, как научила тебя первая учительница.
Алена, когда вырастет, непременно будет писательницей или учительницей. Скорее всего, учительницей. И сочинит для всех школьников грамматику, красивую и интересную, как сказка. Ребята будут ее читать и запоминать без всяких домашних заданий, сами. Потом тоже вырастут, и кто-то из них уже станет учить других. И так — бесконечно. Только зачем все-таки умирают люди? Жили бы вечно.
Ах, Марь Петровна, Марь Петровна, зачем ты умерла! Твои ученики теперь как шелковые будут, образцово-показательные. И Антон — честное-пречестное! — ничем, никогда, ни за что не разволнует тебя, Марь Петровна…
Опять сдавило горло и зависли на выгоревших ресницах тяжелые капли. Разбухли, скатились по щекам. И потекли, потекли…
Антон уткнулся в колени, обхватил голову руками и расплакался, как девчонка, навзрыд.
Потом он успокоился, но еще долго всхлипывал без слез.
На востоке, за островом Люкки, сгущались темные тучи. Высвеченный солнцем лес просматривался на чернильном небосклоне до веточки.
В войну небо над Волховом, наверное, всегда было фиолетовым и черно-синим, сплошь в
огненных трещинах и разноцветных трассах. И небо и земля дрожали от страшного грохота.
Сейчас далекие молнии проскакивали бесшумно, как стрелы варягов. Какие тогда сражения были! Ни пороха, ни тола, ни боевой техники. Мечи, копья, рукопашная…
Антон сжал пальцы. С таким кулачком не повоюешь, разве что с мальчишками-сверстниками подраться… Он разжал пальцы.
На ладонь упала тяжелая капля.
Грозовая туча тяжелой наковальней нависла над самым Волховом. Все вокруг мгновенно потемнело, остров растворился в тумане, и черная вода сплошь забурлила кипятком.
Антон вскочил на ноги и поискал глазами укрытие. Бежать бессмысленно — до косточек вымокнешь.
За песчаным пляжем, в подмытом и обваленном береговом