У нас на дворе стр. 46
Тихонович и сам, конечно, понимал: парню не под силу такая дорога: восемьдесят четыре километра, и половина из них — раскисшими осенними проселками, большаками в ухабах и колдобинах. «Тут не дороги, а пороги», — мрачно шутили шоферы. Нет, это верная смерть.
— Можно и наоборот, — шепнул Тарас Тихонович. — Сюда… Срочно вызвать из района сюда… Главного хирурга. Пусть он…
Михаил Николаевич исподлобья опять метнул быстрый взгляд на фельдшера. Что ж, по-своему Тарас Тихонович прав. И по-житейски мудр. Да, вызвать сюда районного хирурга. Он опытнее, ему и решать.
Но тотчас Михаил Николаевич опять мысленно увидел эти разбитые проселки, эту хлябь, разболтанные колеи, по колено, как студнем, залитые жидкой грязью. Восемьдесят четыре километра многострадальной «глубинки». Раньше, чем через три часа, помощи не жди.
— Три часа, — сказал он. — Это слишком…
Тарас Тихонович молча, испытующе глядел на него.
«Куда ты лезешь? — говорил этот взгляд. — Шансов спасти парня почти нет. Скажем честно: один из ста. А вторая операция — и опять смерть…»
Да, Михаил Николаевич отлично понимал: вторая смерть на операционном столе — это крах… После такого уже не оправиться…
О, он не раз слышал рассказы отца и его приятелей — старых врачей. Стоило хирургу оплошать — и больные не отваживались больше обращаться к нему. Даже вскрыть пустяковый нарыв или вправить вывих шли к другому. Хирург, потерявший доверие, уже не хирург…
Клочки этих мыслей суматошно бились у него в голове, а руки продолжали быстро и четко делать свое, и голос, сам, словно независимо от Михаила Николаевича, отдавал распоряжения, готовя все к немедленной операции.
— Позвоните в район, главному хирургу, — велел Михаил Николаевич. — Пусть немедленно выезжает…
Это так, на всякий случай. Так полагается. Может быть, хоть к концу операции успеет? Поможет.
А сам уже мысленно вел операцию. Ждать нельзя…
И снова Михаил Николаевич стоит у окна в своей маленькой комнате. И опять за окном уныло моросит. А Михаил Николаевич глядит в темноту и барабанит пальцами по мутному стеклу.
Барабанит, барабанит, барабанит…
Таисия Никифоровна опять топит печку и украдкой все поглядывает на главврача. И все вздыхает…
«Все правильно, — думает Михаил Николаевич. — Да, правильно. Этого и следовало ожидать».
И опять барабанит, барабанит, барабанит…
Пальцем он чертит на замутневшем стекле какие-то узоры. Нет, не какие-то… Вдруг он узнает — это же селезенка! Да, та самая раздавленная, кровоточащая селезенка, которую он удалил этому несчастному парню.
Пальцем он проводит черту по стеклу, по селезенке. Вот здесь был разрыв. И конечно, надо было удалить. Несомненно. Он прав, прав, тысячу раз прав!..
Прикрыв глаза, снова видит он судорожно стиснутые, оскаленные зубы парня, слышит, как сестра тревожно сообщает:
— Давление — шестьдесят…
— Сорок пять…
— Сорок…
— Тридцать…
— Ноль…
Таисия Никифоровна накрывает на стол. Движется она бесшумно и так же неслышно достает из шкафчика стакан, банку с вареньем, масло, сахар.
Таисия Никифоровна — пожилая, но еще крепкая, быстрая. В каждом ее движении — та сноровка, которая с годами вырабатывается у всех хозяйственных женщин, особенно на селе. Лицо у нее неприметное. Да и не только лицо — вся она какая-то незаметная, тихая.
«Да, — думает Таисия Никифоровна. — Вторая смерть. Кряду».
Нет, она ни в чем не винит Михаила Николаевича. Ни в чем.
Много