Убийство Михоэлса стр. 399
фамилии — академика Лины Соломоновны Штерн. Против ее фамилии мягким коричневым карандашом было выведено: три с половиной года тюрьмы и пять лет ссылки.
Три с половиной года — ровно столько времени Штерн провела в «Лефортове» и во внутренней тюрьме Лубянки. Ей оставалось только пять лет ссылки.
Объяснение этой странности попытался дать писатель Александр Михайлович Борщаговский, один из главных фигурантов небезызвестной статьи в «Правде» от 29 января 1949 года «Об одной антипартийной группе театральных критиков». Ему выпала горькая удача первому из простых смертных заглянуть в 42 тома следственного дела ЕАК и в бесчисленные тома судебного дела. Испытанным им потрясением пропитана каждая страница его книги «Обвиняется кровь», вышедшей в 1994 году мизерным пятитысячным тиражом. В этой книге он пишет:
«Рискуя ошибиться, выскажу свое предположение: никакое другое не кажется мне более убедительным.
Милость Сталина к этой пришлой, упрямой, бесцеремонной в защите своих взглядов женщине я объясняю его усилившимися страхами перед смертью; склонностью верить в чудо; тайной надеждой, что судьба и само мироздание не посмеют отмерить ему жизненные сроки, как обыкновенному смертному… Об открытиях Лины Штерн ходили легенды, особенно в еврейской среде. Едва ли кто-либо из неспециалистов мог догадаться, что стоит за терминами „гуморальная регуляция физиологических процессов“ или „гематоэнцефалический барьер“, — вот и поговаривали, что академик Лина Штерн подошла к разгадке долголетия… А вдруг „жидовская ведьма“, „старая блядь“… вдруг она набредет на разгадку?..»
Может, так. Может, не совсем так. Во всяком случае, Лине Соломоновне Штерн повезло. После смерти Сталина она вернулась в Москву, занималась своей любимой физиологией и умерла своей смертью в 1968 году.
Повезло и Самуилу Галкину. Его дело было выделено в отдельное производство, он получил всего 25 лет, но этот срок сократила великая амнистия — сталинская смерть.
Повезло и Исааку Иосифовичу Гольдштейну, к которому прибежала за помощью дочь Евгении Аллилуевой. Он вообще не вошел в дело ЕАК, да и не имел он к Еврейскому антифашистскому комитету ни малейшего отношения. И он попал под ту же амнистию.
Остальным не повезло.
В том числе и поэту Ицику Феферу.
6 июля 1952 года он попросил провести закрытое заседание суда. Когда остальные подсудимые были удалены, заявил судьям, что является негласным сотрудником госбезопасности и вел работу в ЕАК по приказу генерала Райхмана, а до этого был на связи у капитана Бочкова. Это может подтвердить и кадровый сотрудник МГБ Хейфец.
Суд принял его заявление к сведению.
10 июля Фефер вновь потребовал закрытого заседания и повторил свое заявление.
И вновь суд никак не отреагировал.
Он не мог отреагировать, потому что капитан Бочков сгинул еще в конце войны, а генерал Райхман и доктор Браун — Хейфец сидели в «Лефортове», обвиненные вместе с Абакумовым в подготовке контрреволюционного заговора.
И еще суд не мог никак отреагировать на заявление Фефера потому, что против его фамилии, как и против остальных, стояло то же самое слово — расстрел.
12 августа 1952 года приговор всем обвиненным по делу ЕАК был приведен в исполнение. Тела их сожгли в крематории Донского монастыря, а прах свалили в общую яму.
Вот их имена:
Соломон Лозовский, политический деятель.
Борис Шимелиович, врач.
Ицик Фефер, поэт. (Выделим его, потому что он сам себя выделил.)
Иосиф Юзефович, историк.
Вениамин
Зускин,