Убийство — мой бизнес стр. 25
солдатом. Шейн стоял на тротуаре и внимательно изучал меловые отметки. Тяжелый лимузин Тауна срезал угол под более острым углом, чем купе Шейна, что свидетельствовало о том, что он ехал с еще меньшей скоростью, чем Шейн; это соображение подтверждалось очевидным фактом, что он остановился, проехав всего четыре метра после того, как переехал солдата. Если действительно труп подбросили с расчетом, чтобы его переехала машина, поворачивающая на углу на медленной скорости, лучшего места выбрать было нельзя. Острый угол поворота не позволял водителю увидеть, что впереди, до того момента, как машина выйдет на прямую. А в сумерки, когда передние фары, в сущности, мало улучшают видимость, водитель вполне мог переехать тело, поняв, что случилось, только когда уже было поздно что-либо делать. Шейн вернулся к машине и медленно поехал вперед. У небольшого оштукатуренного домика, прячущегося за аккуратной изгородью из кедров в глубине улицы, он остановился. Выйдя из машины, он прошел по гравийной дорожке к входной двери и позвонил. Живая изгородь из деревьев, тянущаяся по обе стороны от домика, хорошо скрывала его от любопытных глаз.
Дверь открыла женщина, с любопытством оглядевшая его. На вид ей было лет сорок, у нее была красивая фигура, что для мексиканок этого возраста редкость. Красивое смуглое лицо с чуть выступающими скулами и гладкой кожей высокого лба оттеняли черные волосы, зачесанные назад. Она с полным спокойствием смотрела на Шейна и молча ждала, когда он скажет, по какому он делу.
Шейн снял шляпу и заговорил:
— Добрый день. Меня прислал Джефферсон Таун.
Женщина высоко подняла брови, так что они превратились в одну прямую линию, и с недоумением сказала:
— Не понимаю.
— Джеф Таун, — не сдавался Шейн. — Разве он не звонил вам насчет меня?
Она с нескрываемым удивлением покачала головой:
— У меня нет телефона, сеньор.
— Я хотел сказать, что он должен был заехать и предупредить вас или прислать записку. Во всяком случае, он хотел, чтобы я поговорил с вами. — Шейн извлек из своего арсенала самую обворожительную улыбку.
У нее были темно-карие, чуть подернутые поволокой глаза. Она стояла и смотрела на него с обезоруживающим спокойствием, и по ее виду невозможно было понять, о чем она думает, и думает ли она вообще. Одета она была скромно и в то же время с особым изяществом, свойственным женщинам ее народа. Шейн подумал, что, может быть, Кармела ошибается насчет ее связи с Джефферсоном Тауном, но все же сделал шаг вперед со словами:
— Позвольте мне войти, чтобы мы могли поговорить.
Она отступила и дала ему войти в дом.
Шейн вошел в маленькую прихожую без ковра, а оттуда она провела его в уютно обставленную комнату, слабо освещенную из-за полуопущенных венецианских жалюзей на окнах. Это было скорее бунгало с оштукатуренными стенами, и внутри было очень прохладно. У подножия поместительных кресел лежали индейской работы коврики, а на буфете и большом столе стояли замечательные образцы индейской керамики. Шейн стоял посредине комнаты и с любопытством оглядывался. Женщина присела в кресло-качалку и пригласила его сесть рядом. Ее безмятежность удивительно гармонировала со спокойствием и уютом обстановки.
— Ваше имя Моралес? — спросил Шейн.
— Да, сеньор.
— Миссис Моралес?
Она наклонила голову в знак согласия.
— А где ваш муж, миссис Моралес?
— Он уже десять