Участок стр. 3
в голову лезут. И она тоже не всегда с охотой бросается на машины. Иногда разнежишься на солнышке, задремлешь, размечтаешься о куриной косточке или о соседском, извините за откровенность, кобеле, но тут слышится тарахтенье трактора или натужное и глухое жужжанье грузовика – ноги сами собой вскакивают и бегут, из горла сам собой вырывается брех, не может она собой владеть, вот и все. Притом что в остальном собака скромная, не наглая, людей сроду не трогала и не имеет даже привычки лаять на них – даже если они забредут во двор темной ночью и поволокут что-нибудь. Этого, впрочем, ни разу не случилось.
Необычное в Цезаре было – внешность. Когда Кравцов, приехавший поздно и тихо, вышел утром из дома покойного Максимыча, где его поселили, все, кто увидел эту собаку, ахнули: ну и чудище! Лапы враскоряку, колесом, уши вислые, тело длинное, голова огромная, морда вся в складках, глаза красные... И по глазам не поймешь, что у этого чудища на уме. Но потом поняли: на уме у Цезаря одно только добродушие. Очень деликатный и ласковый оказался пес и совсем не гордый, несмотря на редкую свою породу – бладхаунд. Приглядевшись же, можно было увидеть в его глазах еще и грусть. Может быть, он грустил о прежнем хозяине – том самом бандите, который в спешке, уезжая в Англию, безжалостно оставил его, так что пришлось Кравцову приютить Цезаря. Собака ведь, принадлежа бандиту, убийце или, напротив, какому-нибудь учителю пения, как правило, понятия не имеет, что хозяин именно бандит, убийца или учитель пения. Он – Хозяин, и это главное.
А может, Цезарь грустил о новой хозяйке, жене Кравцова, к которой успел привыкнуть?
...Итак, в Анисовке утонул участковый и прислали другого.
3В Анисовке утонул участковый и прислали другого. Кравцова.
Кравцов был человек городской, ему все тут было внове. Не нашел он в доме ни водопроводного крана, ни умывальника, когда проснулся здесь в свое первое утро. Во дворе был колодец без какого-либо механизма, со стоящим на краю ржавым ведром, привязанным длинной веревкой. Кравцов опустил ведро в колодец и поднял воду очень сомнительного запаха и вида – со щепками, с ветками, со всякой ерундой. Была, например, в ведре отломанная кукольная нога.
Тут из соседнего дома выбежала женщина. Женщина довольно молодая, с приятным лицом, хоть и чересчур раскрасневшимся. Кравцов хотел с нею поздороваться, но не успел: она уже бежала где-то в огороде, а на крыльцо выскочил босой мужчина в майке.
– Наталья! – позвал он грозно. – Наталья, иди сюда, убью!
Кравцов подумал, что призывает мужчина женщину как-то неувлекательно. Кто ж вернется, если обещают в случае возвращения убить?
Но вот странно: женщина остановилась и действительно начала потихоньку возвращаться.
– Ва-ася-а! – укоризненно пропела женщина, качая головой. – Ты б поспал! Тебе же на работу пора!
И опять Кравцов подумал, что у жителей Анисовки с логикой не в порядке. С одной стороны: поспи. С другой: на работу пора. Растеряешься, пожалуй.
Но Василий не растерялся. Он сбежал с крыльца и стал зачем-то вырывать из земли большой
матерый подсолнух. Не получилось. Тогда он схватил полено и кинул в Наталью. Не попал. Кинул другим поленом. Опять не попал.
– Куда спрятала? – закричал он. – Последний раз спрашиваю!
И опять удивился Кравцов. Что это за способ задавать вопросы, пусть даже последние, кидаясь при этом дровами? К тому же, таким способом домой жену тоже не заманишь.
Но Василий и сам понял это.
– Не жалко меня? Да? – вдруг завопил он со слезами в голосе. – Хочешь, чтобы я сдох? Ладно, сдохну! Убью себя насмерть!
И он, схватив очередное полено, не кинул в Наталью, а стал вдруг стучать себя по голове. Убить насмерть, пожалуй, таким способом было трудно, но поувечить запросто. Кравцов пребывал в недоумении. Ему приходилось