Учитель Дымов стр. 175
global, act local. То есть думай о глобальном, а действуй на местном уровне.
– Я вообще-то понимаю по-английски, – замечает Андрей, но Аня продолжает:
– Иными словами, все большие вещи делаются в мелком масштабе. Скажем, я всегда стараюсь ходить в независимые магазины, а не в торговые сети, потому что… ну, неважно… а ты, короче, учишь детей, и это твой вклад в глобальное будущее страны, твой политический акт.
– Знаешь, – отвечает Андрей, – мне не очень интересно про политику. И главное, я не очень чувствую, что у меня есть выбор. Просто в жизни каждого из нас может наступить момент, когда ты совпадаешь со своей судьбой, и у меня этот момент, похоже, настал. Тебе, наверно, в терминах судьбы странно, ты, я думаю, для этого слишком американка…
И тут Аня протягивает руку через столик и накрывает кисть Андрея ладонью – бесцветный маникюр, два кольца, одно из них обручальное.
– Я хотела тебе сказать спасибо, – говорит она. – Вот именно за это, за то, что я «слишком американка». Когда я уехала, я много лет мечтала стать именно что настоящей американкой, гражданкой своей новой, извини за пафос, родины… а по-настоящему получилось только несколько лет назад, когда я тебя нашла и мы переписывались полгода…
Она осекается, и Андрей думает: интересно, что я должен ответить? «Не то чтобы я этого хотел»? «Рад, что тебе помог»? «Ну, это случайно вышло»? Может быть, «поздравляю»?
Он кладет руку поверх Аниной, смотрит в ее темные глаза, спрашивает тихим шепотом:
– Проводить тебя до номера?
Аня качает головой:
– Мне кажется, это не очень удачная идея. Я отлично найду дорогу.
Они сидят еще час или полтора и, поскольку все уже сказано, говорят о всякой ерунде, типа, как изменилась Москва, какие книжки читали, какие фильмы смотрели последние два года, когда Андрей почти выпал из переписки, уехав в Тулу… а потом, осмелев, вспоминают те годы – девяносто первый, девяносто второй, девяносто третий – их годы, когда они были молоды и были вместе, прогулки под снегом, поцелуи и объятия, и телефонные разговоры, когда ни один не мог первым повесить трубку, и тот звонок Аниной маме, с которого включился обратный отсчет, начался долгий путь к Шереметьево, к расставанию, про которое они много лет считали, что это навек, а потом им вдруг показалось, что нет, а сейчас да, сейчас обоим уже ясно, что все-таки навек, сколько ни переписывайся, ни перезванивайся и ни встречайся. И они целуются на прощание, легко, в одно касание, а потом Аня уходит, оглядывается только у лифта и видит: Андрей стоит, перекинув куртку через локоть, и, заметив, что она обернулась, чуть улыбается и машет ей небрежно, совсем не так, как много лет назад, и Аня тоже машет, и двери лифта открываются у нее за спиной, она делает шаг назад и уезжает.
Андрей выходит в московскую ярко освещенную тьму. Падает снег, точь-в-точь как той ночью тридцать семь лет назад, когда его отец не остался у влюбленной в него женщины и ушел, не зная, что им двоим суждено прожить последние годы жизни вместе.
Андрей идет по Москве, идет сквозь Москву, прикидывая, что от Тверской до Усачева где-то час ходу: Газетный, Большая Никитская, бульвары, Пречистенка, Большая Пироговка… если свернуть