Укротитель стр. 3
в свои и держал на уровне пояса. Ему ничего не было нужно от них — кроме насмешек.
— А, вот и ты, мясник! — приветствовал его мистер Флингер в гастрономической лавке. — Как там твоя трупная солонина и маринованные мозги?
Унижение набирало силу, как музыка. Крещендо унижения. И когда прозвучал финальный гром литавр оскорбления и самоуничижения, мистер Бенедикт бросил отчаянный взгляд на часы, увидел, что время пришло, и побежал назад через весь город. Теперь он был в апогее формы, он был готов: готов к работе, готов сделать то, что должно быть сделано, готов насладиться. Страшная часть дня позади, прекрасная вот-вот начнётся!
Сгорая от нетерпения, взбежал он по ступеням покойницкой.
Комната ждала, словно укутанная свежевыпавшим снегом. Белые сугробы и едва угадываемые очертания того, что покоилось в сумраке под простынями.
Дверь распахнулась.
Мистер Бенедикт замер на пороге, в прямоугольнике света: подбородок вздёрнут, одна рука воздета в патетическом жесте приветствия, другая окоченело вцепилась в ручку двери.
Кукольник вернулся домой.
Долгую минуту он просто стоял в центре своих подмостков. Возможно, слушал гром аплодисментов. Он не шелохнулся, только чуть склонил голову в поклоне перед этой подобострастной, жаждущей, благодушной публикой, которая устроила ему овацию.
Медленно и аккуратно он снял плащ, повесил его на вешалку, облачился в свежий белый халат, профессионально чёткими движениями застегнул все пуговицы, потом потёр руки и оглядел своих добрых друзей.
Неделя выдалась удачной. Под простынями ждало своего часа сколько угодно семейных реликвий. И стоя перед ними, мистер Бенедикт чувствовал, как он растёт, вытягивается, становится всё больше и выше.
— Прямо как Алиса! — в удивлении воскликнул он. — Всё выше и выше! Всё страньше и страньше! — Он вытянул руки в стороны и вверх.
Он так и не смог избавиться от своей всегдашней недоверчивости, когда он оставался один на один с мертвецами. Ему до сих пор становилось не по себе при мысли, что здесь он — царь и бог, здесь он может творить с людьми всё, что захочет, а они волей-неволей будут с ним вежливы и уступчивы. И сегодня, как и в другие такие ночи, его переполнял восторг, сейчас мистер Бенедикт был свободным и гибким, как Алиса в Стране чудес.
— Я расту, я становлюсь всё выше и выше… Пожалуй, скоро я ударюсь головой в потолок!
Он прошёл среди тех, кто лежал, укрытый простынями. Он чувствовал себя так, словно возвращался с позднего киносеанса: таким сильным, таким готовым к любой неожиданности, таким уверенным в себе… Ему казалось, что все смотрят, как он выходит из кинотеатра — красивый, безупречный, храбрый, словом, ничуть не
хуже героя фильма. Его голос был звучным ах каким звучным и убедительным был сейчас его голос! — и левую бровь он поднимал так, как надо, и правильно постукивал тростью. Порой чары кинематографа не рассеивались всю дорогу до дома и продолжали действовать даже во сне. В жизни мистера Бенедикта было только два места, где ему было так хорошо: в кинозале и здесь, в его собственном маленьком театре смертного холода.
Он прошёлся между рядами спящих, прочитал все имена на маленьких белых табличках.
— Мистер Уолтерс, мистер Смит, мисс Браун, мистер Эндрюс. Добрый вечер всем и каждому!
— Ну-с, как вы сегодня, миссис Шеллмунд? — поинтересовался мистер