Упраздненный театр стр. 44
с черной челкой по самые глаза. Она старше Ванванча на четыре года. Ей двенадцать. Она родилась в гражданскую войну, что придает ей в большевистских глазах Ванванча некоторое перед ним преимущество. У нее давний спондилез - искривление позвоночника - короткая шейка, вправленная в жесткий корсет, и все тело в корсете, напоминающем рыцарские доспехи. У нее строгий режим, который осуществляется ее матерью с армянской дотошностью. Она счастлива видеть Ванванча: она любит его и как брата, и как надежного доверенного житейских тайн, и как защитника перед неукроти-мой матерью, у которой единственная несчастная дочь в идиотском корсете и расплывчатые туманные перспективы на ее выздоровление.
Они шушукаются вдвоем с Ванванчем, пока Сильвия и Шалико обсуждают всякие скучные непонятные взрослые проблемы и подшучивают друг над другом.
"Я не понимаю, - говорит Сильвия, - вы с Ашхен отдаете все этому государству, а сами живете, как бродяги!" - "А ты хочешь, чтобы мы хапали? - смеется Шалико и грозит пальцем. - Хороши мы будем, дорогая..." - "Ээээ, - говорит Сильвия, - абсолютные дураки!" - "Разве они дураки? - думает Ванванч. - Они же революционеры!" И спрашивает у Люлю с восхищени-ем: "У тебя что, горб?" - "Да, - говорит Люлю, - представляешь?" - "И тебе нельзя взобрать-ся на дерево?"
- "Можно, - шепчет Люлю, - только тайком". - "А Жоржетта уже пионерка, - говорит Ванванч с грустью обделенного, - помнишь Жоржетту?" - "Подумаешь, - утешает Люлю, - и ты скоро будешь". Потом она указывает на черный рояль и спрашивает: "А помнишь Иветту?" - и посмеивается.
И тут он вспоминает Иветту. Два года назад эту шестилетнюю девочку привели сюда же в гости, и Ванванчу показалось, что если она уйдет - жизнь кончится. А она была с ним небрежна, льнула к своей маме, а он страдал, и едва услышал, что они собрались уходить, пролез под рояль, зажмурился и крикнул:"Паффф!" - "Что случилось, Кукушка?" - спросила тетя Сильвия. "Я застрелился", - сказал Ванванч слабым голосом. "Почему? Что такое?" крикнула Сильвия. "Потому что Иветта уходит", - прошептал он. "Вай!" воскликнула она. Мама Иветты расхохоталась. Иветта расплакалась. Люлюшка сказала жестко: "Нечего смеяться, нечего... Это трагедия!"
Теперь он вспоминает эту девочку без учащенного сердцебиения, эту девочку, бывшую когда-то в те давние смутные времена, в другой неправдоподобной жизни.
Затем прощание с папой, которому, как обычно, некогда, но не грустное прощание, потому что впереди - игры с Люлю, Евпатория, море... новая жизнь. Он счастлив, что встретился с Люлю: она верная, старшая, любящая, потакающая, снисходительная к его случайным капризам, но пораженная многолетним недугом и сама нуждающаяся в защите, и принимающая эту защиту, его мужское покровительство, и платящая за это соучастием в его фантазиях. И нужно видеть, как вспыхивает румянец на ее пергаментных щеках, как широко распахиваются ее громадные черные глаза, как напрягается ее худенькое тельце, когда он обрушивает на нее очередную выдумку и обязательно горячим захлебывающимся шепотом: "Давай будем индейцами!.." - "Давай!" - отзывается она и косится на мать: как бы та не разгадала, не запретила бы. С Люлюшкой хорошо играть, потому что она откликается с охотой на каждое твое движение и не из взрослой снисходительности к маленькому