Упырь: Страшные легенды, предания и сказки стр. 66
но не смогла, а сидела, как прикованная; когда же ненавистный ей жених собрался идти, не поддаваясь ни на какие просьбы девушек остаться еще и погулять, то он опять ласково позвал ее в проводы. Маруся взглянула на него в первый раз во весь вечер, встала и пошла за ним. «Теперь я ничего не боюсь, — подумала она. — Пусть делает со мною, что хочет!»
— Любишь ли ты меня, Маруся? — спросил он ее.
— Нет, не люблю.
— А пойдешь ли за меня?
— Нет, не пойду.
— Стало быть, ты меня обманула?
— Ты первый меня обманул, а я потом.
— Ну а признайся, ходила ты за мною следом, была на погосте?
— Нет, не была.
— А видела там что-нибудь?
— Ничего не видала.
— Ну так за это ты завтра к вечеру и сама помрешь.
— Дай Бог! — сказала бедная Маруся. — Дай Бог! Чего мне еще оставаться тут?
Но едва успела она это выговорить, как вдруг, и сама она не знала с чего, пришел ей на ум Михалка, которого она с таким презрением всегда от себя гоняла, а теперь и давненько уж не видала, потому что он не навязывался, а с того вечера, как в первый раз появился чуженин, ни разу ей не попадался на глаза.
«Что делать, бедный мой Михалка, — подумала она. — Видно, такая судьба наша, и твоя, и моя!» И залилась горючими слезами.
Задумавшись, повесив голову и опустив обе руки, побрела она домой и, забывшись, вдруг остановилась перед порожней хатой своей, взглянула, вздрогнула, заломила руки и долго глядела на темные окошечки; потом она повернула назад и пришла ночевать к соседке. Та приняла ее чадолюбиво и долго еще утешала, не замечая, что бедная Маруся не слушала утешений этих и даже не слышала их.
Рано утром пошла она домой, посидела в одинокой избе своей, помолилась, напоила скотину, пошла на могилы отца и матери и поплакала там, воротилась домой и заперлась, будто ее нет. Она хотела умереть так в одиночестве своем, веря словам страшного чуженина, который ей доселе пророчил одну правду; но вскоре взяла ее такая тоска и даже страх, что, вспомнив о слепой бабушке своей, жившей верстах в семи, она вышла, заложила волов и поехала к старухе, которую уж очень давно не видала, поехала выплакать перед нею горе свое. Ей хотелось чего-нибудь родного, а тут она была одна, между чужими людьми и даже не смела подумать о бедном Михалке, который теперь также сделался для нее чужим.
— Здравствуй, бабушка!
— Здравствуй, доню; кто ты? Я что-то не признаю тебя по голосу…
— Ох, бабуся, и
давно уж ты меня не слышала; я Маркушенкова Маруся, внучка твоя!
— Так здравствуй же, я рада тебе; что отец и мать, дочка моя?
— Худо, бабушка; оба перед Богом, померли.
— Перед Богом! — сказала слепая бабушка, перекрестившись. — Так тут ничего худого нет; я и близко живу, да не слышала еще об этом; а вот тебя жаль, ты в девках еще?
— В девках, бабуся; ведь я еще молода!
— Знаю, помню, ты родилась в тот год, как у вас по дорогам стали канавы копать; годов семнадцать, чай, будет… Да, так будет; когда я ослепла, так тебе был одиннадцатый годок. Ну, как же ты теперь